А потом все закончилось, и они один за другим нырнули в сетку и поклонились.

Томми пришел в себя, поеживаясь и дрожа. Он знал, что на экране полет

продолжается и продолжается – вечный, изумительный – но для них все

завершилось. Клео Фортунати подошла и заговорила с ним, и он вежливо

ответил, так и не поняв, что именно она сказала. Марио встал рядом, их руки на

мгновение соприкоснулись. Джонни, смертельно бледный, принимал

поздравления и отвечал на вопросы. Стелла тоже выглядела очень бледной и

маленькой, но все-таки выше Клео, которая подошла к ней, крепко обняла и

сказала что-то такое, от чего Стелла вспыхнула, как ребенок от похвалы.

В фокусе зрения появился Барт Ридер. Вежливо улыбнувшись, он обменялся с

Томми сухим рукопожатием и сделал положенные формальные комплименты. А

потом быстро заговорщицки улыбнулся и шепнул: «Завтра я скажу тебе, что на

самом деле думаю по этому поводу». Затем он пожал руку Марио, и репортеры

сделали их совместный снимок. Но даже это не согнало с лица Марио ликующую

улыбку.

Сейчас с Марио все в порядке. Он там, где должен быть. Там, где мы все должны

быть.

В раздевалке Томми отскреб с лица грим, чувствуя, как стягивает кожу. После

представления для всех – и артистов, и репортеров, и киношников –

организовали прием. Томми влез в строгий темный костюм, который приобрел

специально для этого события – свой первый костюм. Марио протянул ему руку с

обмотанным клейкой лентой запястьем, и в голове Томми всплыло смутное

воспоминание. Оторвав ленту, он обернул покрасневшую кожу бинтом и закрепил

напульсник.

– Для чего вообще этот прием?

Марио пожал плечами.

– Без понятия. Реклама для Джонни, наверное. Или для фильма о Паррише. Да

какая разница? Там бесплатные напитки.

На приеме к Марио подошла Клео и почти обиженно спросила:

– Почему не было Люсии? Я так хотела ее увидеть.

– Она передавала тебе привет, Клео. Не смогла приехать, потому что пообещала

сводить Тессу на пасхальную утреню.

В вечернем платье с глубоким вырезом Клео выглядела почти незнакомой. На

губах ее заиграла мягкая улыбка.

– Так я и знала. Лу никогда сюда не приедет. Но после того, что она для меня

сделала, я ей все прощу.

– А что она сделала, Клео? – спросил Марио.

– Люсия ни разу не навещала меня с тех пор, как перестала летать. Я думала, она

меня ненавидит. Я и сама на нее обижалась: люди всегда нас сравнивали. Меня

никто не замечал… все вечно говорили: «в великих традициях Люсии Сантелли».

Что бы я ни делала, я чувствовала себя только тенью, подражанием. И когда она

упала, я решила, что она ненавидит меня, потому что я летаю, а она не может…

Томми слушал с беспокойством и странным растущим пониманием. Клео была

величайшей звездой цирка, возможно, величайшей женщиной в истории

воздушного полета. И все-таки чувствовала себя второсортной. Она всегда

оставалась в тени Люсии, как и Марио знал, что может хоть из кожи выпрыгнуть, но никогда не сравнится с тем, что сделал Барни Парриш. Мог ли и сам Парриш

ощущать нечто подобное? Опасаться, что никогда не достигнет своего

внутреннего идеала? Происходило ли такое со всеми?

– Я была парализована, не могла двигаться. А когда очнулась, увидела Люсию у

своей постели. Она все эти годы не могла выбраться в Анахайм, чтобы

повидаться со мной, а сейчас прилетела в Бостон. Мэтт, она не отходила от меня

ни на минуту. Я не хотела жить. Я думала, что раз больше не могу летать, лучше

мне сдаться и умереть. А Люсия все говорила, что ее тоже не чаяли увидеть

живой. Стыдила меня, кормила, мыла, оставалась со мной по ночам, когда у

сиделок не было времени. Если бы не Лу, не знаю, где бы я сейчас была.

Марио выглядел пораженным.

– Люсия? Люсия все это делала?

– Мэтт, она ухаживала за мной, как родная мать. Только благодаря ей я жива. В

тот день, когда доктора объявили, что скоро я буду ходить, она пришла и

сказала, что больше мне не нужна. Поцеловала меня на прощание и вернулась в

Калифорнию. С тех пор я ее не видела и не уверена, что хочу увидеть.