является: артист, гимнаст, а не плакса. Быть может, это случилось в день его

первого падения, когда Марио прицепил металлический значок к его рубашке, и

он понял, что без звука перенесет хоть сотню, хоть тысячу падений, если

заработает этим одобрительную улыбку? Томми коснулся значка, лежащего на

прикроватном столике. Теперь тот был тоньше, сглаживался мало-помалу от

постоянного трения о кожу и ткань.

Нет, все началось куда раньше – с наваждения, которое ощутил один мальчик, глядя, как другой, постарше, падает с небес на землю, будучи бескрылым, но все-

таки стремясь сквозь пространство, вверх, к недостижимому.

Я не знал, чего он жаждет, но уже тогда мне хотелось дать ему это. И сам я тоже

этого хотел.

Страсть к полету, общее желание, навязчивая идея – то, ради чего стоило жить.

Марио многое дал ему. Сперва свободу мостика, потом – полета. Силу, знание, бесценный дар смелости. Беспощадно сломал его, как необъезженного

жеребенка, не спуская ему ничего – даже во имя любви. А позже Марио подарил

ему осознание своей сути, первое пробуждение сексуальности и разделил с ним

все, пусть и безжалостно, бескомпромиссно.

Мне приходилось быть грубым. Если бы я не был… то уже бы расклеился, и

однажды ты нашел бы меня где-нибудь в луже.

Томми вдруг понял, что если бы Марио миндальничал с ним на тренировках, хоть

раз поступился бы своими идеалами, то все, что было между ними, сошло бы на

нет, и их отношения, строясь на слабости, а не на силе, постепенно разрушились

бы. Лишь этого они никогда не испортили, только отдельно от Томми Марио

впадал в слабость. И то, что могло превратиться в червя, подгрызающего корни

их силы, стало источником света, льющимся сквозь них, проявляющимся в

кристальной чистоте полета. И если избыток этой силы толкал их друг другу в

объятия – что с того?

Томми даже не подозревал, сколь могущественно может быть чувство вины, которое испуганный ребенок прячет под личиной взрослого. Не подозревал, пока

не осознал источник этой любви и не увидел, как она чиста. Он позволил чужакам

заставить себя стыдиться собственных чувств. Он защищался, но все равно

стыдился.

Марио заворочался и открыл темные затуманенные глаза. Томми всегда обретал

новую уверенность, когда видел, как Марио возвращается к нему из далекой

загадочной страны снов. Моргнув, Марио улыбнулся.

– Привет, Везунчик. Здорово вчера выступили, правда?

Томми кивнул. Марио перевернулся на бок и сказал:

– Когда Барт везет тебя на эту гонку или как там ее?

– Ралли на спортивных машинах. В десять, кажется, – вдруг Томми вспомнил кое-

что и поежился: – Мэтт, мне надо тебе что-то сказать. Помнишь, нам позвонили, и

я сказал, что ошиблись номером?

– Я знаю, что не ошиблись, – ответил Марио, – но ты так нервничал, что я решил

не настаивать. Кто это был?

Томми, торопясь и сбиваясь, рассказал о разговоре со Сью-Линн. Лицо Марио

потемнело, но он только сказал:

– Ничего, Везунчик. Тогда я все равно не смог бы с ней разговаривать. Но

перезвонить, наверное, придется. Я знаю, чего она хочет.

– Чего?

Марио вздохнул.

– Я задолжал ей кучу денег. Когда мы развелись, я согласился платить алименты.

А потом сбежал, и вышло так, что она получила только тот первый чек. Когда мы

вернулись домой, она прислала письмо, но я… я так и не набрался духу его

открыть. Пожалуй, не стоит винить ее за то, что она готова обратиться в суд. На

самом деле полезно было бы иметь под рукой жену. Пусть и бывшую. Я бы не был

первым геем в Голливуде, который женился ради прикрытия. Правда, – добавил

он, – ей пришлось бы узнать правду. О нас.

– Господи, – сказал Томми. – Может, сразу в редакцию «Таймс» позвоним?

– Да нет же, Том. Слушай, я обещал когда-нибудь рассказать тебе всю историю

целиком. Обо мне и Сьюзан.

У Томми в животе поселилась сосущая пустота.

– Ты мне ничего не должен.

– Нет, я хочу рассказать. Про это и еще кое-что. Знаешь, когда мы разошлись, я

решил, что ты тоже женишься.

– Ты сбрендил? – рассмеялся Томми. – Как ты можешь такое говорить?