окаменелости в музее и даже этого не замечаете! И поступите с Клэем так же, как поступили бы со мной, если бы я позволил! Вы никогда не изменитесь!

– Ты ничего не знаешь, – сказала Люсия. – Папаша рассказывал, что, когда ему

было шесть, в прежние времена в прежней стране, прадедушка ди Санталис

поставил его на проволоку и сказал: упадешь – будешь битым. Он, разумеется, упал и получил свое. Папаша никогда так не обращался ни с одним из нас.

Джо хихикнул.

– Папаша и пальцем тебя не тронул, да, Люсия? Самое худшее, отправил тебя, маленькую испорченную примадонну, спать без ужина, когда ты расплакалась

после падения. Но когда я начал учиться акробатике и делал свое первое сальто

назад, он показал мне, где приземлиться, а дюймах в шести положил садовые

грабли зубьями кверху. Я о-о-чень старался!

– Такая жестокость ни к чему не приведет! – рявкнул Джонни.

– Жестокость? – с искренним недоумением переспросил Джо.

Анжело практически в голос с ним сказал:

– Эта жестокость дала Сантелли звездный статус. Всем, включая тебя, – он

посмотрел на Клэя и продолжил: - Иногда мягкость это просто потакание. Из

Джонни не выйдет хороший тренер, потому что он забывает: без твердой руки и

из него ничего бы не получилось – и считает, что может добиться тех же

результатов без того, что называет «жестокостью». Наше семейное дело –

опасность. Мы живем с этим и иногда с этим же умираем.

– А то и хуже, – сказала Люсия так тихо, что Томми не уверен был, что хоть кто-то

расслышал.

– Здесь нет места мягкости, – подытожил Анжело. – Папаша был тираном, да.

Потому что ему приходилось.

– Джонни… и ты, Клэй, – взяла слово Люсия. – Есть дисциплина, которая требует

настоящей любви.

Она обвела взглядом большую, заполненную людьми комнату.

– Клэй, легко быть мягким и добрым. Так легко отпустить новичка развлекаться и

позволять ему себя обманывать. Но чем ближе мы друг к другу, тем больше

настаиваем на честности. Вот почему мы почти всегда работаем с членами семьи.

И почему каждый, кто входит в номер, становится членом семьи. Как Стелла, –

она с любовью посмотрела на девушку, – и… и Томми.

Глядя на Томми, Люсия улыбнулась и моргнула. Томми увидел понимание в ее

глазах, заметил, как она впервые вот так соединила их имена.

Стелла. И Томми.

Она перевернула розовую ткань на своих коленях, и впервые за все эти годы

Томми ощутил, что Люсия слегка смущена. Взяв иглу, она сказала:

– Мое зрение уже не для такой работы. Томми, у тебя хорошие глаза… продень, будь так добр.

Ощущая комок в горле, Томми приблизился, встал на колени и вдел в ушко иголки

розовую нить.

А Люсия продолжала:

– Мы не ведем себя так с чужими, Клэй. С тобой так обращаются, потому что ты

наш, и мы любим тебя. Именно это – готовность принять такую дисциплину –

иногда делает чужака одним из нас. И ты это знаешь, Джонни, – добавила она, повернувшись к любимому сыну. – Вот почему Стел… или даже Томми… больше

члены семьи, чем ты. А ты чужой, потому что захотел им быть!

Джонни опустил голову.

– Лу, жестоко мне такое говорить!

– Но это правда, – возразил Анжело. – Папаша учил меня, Джо и Лу так же, как

учили его. Возможно, не совсем так же. Скорее всего, каждый отец обходится со

своими детьми не так круто, как обходились в свое время с ним. Например, я

знаю, что не собираюсь наседать на Тессу, как Люсия на Лисс. Времена

действительно меняются, но некоторые вещи остаются прежними. Когда мы

работали над тройным, я пытался учить Мэтта так, как учил меня Папаша. И я

видел, как Мэтт учит Томми. А теперь… – он положил руку на плечо Клэя, – он

дает тебе те же самые возможности. И ты должен стать на колени и

поблагодарить Бога за это.

Клэй встал и посмотрел Анжело в лицо. А потом сказал все еще с ноткой

непокорности.

– Ты рассказал мне все о том, как Мэтт тренирует Томми, дядя Анжело.

Помнишь?

Томми, стоя на коленях перед Люсией, не смел шевельнуться.

Вот паршивец… Убил бы. Хочет дать Анжело шанс высказаться перед всей

семьей.

Стелла с открытым ртом подалась вперед. В сторону Марио Томми и посмотреть