…Кадыр-хан громко храпел. Проблемы загробной жизни его не тревожили.

Такого восхождения Ларину никогда не приходилось делать.

Он выложился без остатка. В этом восхождении было всё: и спортивный азарт, и гордость за то, что не каждый альпинист может совершить подобное, но самое главное — было понимание цели: нужно к рассвету перекрыть плато, иначе враг уйдет, растворится в лабиринте хребтов и отрогов.

Сергей вбил очередной крюк и попытался расслабить измученное тело.

Сквозь протяжный вой ветра слышался металлический скрежет. Это Белов карабкался по его следам; пережигая в сердце честолюбие, неутомимо лез вверх. Надолго ли хватит этого горючего?

Всего двадцать метров до полки, до надежной опоры… Эти последние метры потребуют полной самоотдачи и спокойствия. Нельзя торопиться… Он видел однажды, как на последних метрах стенки сорвался в пропасть опытный альпинист, совершавший разведку маршрута. Он знает, почему такое случилось, и сейчас должен учитывать все. Он не имеет права проиграть. На карту ставилось гораздо больше, чем радость от вбитого на вершине флагштока.

Из темноты появилась голова Белова. Их взгляды встретились. И неожиданно Николай пронзительно ясно понял: то упорство, с каким Ларин когда-то изучал технику альпинизма, имело свой глубокий смысл. Он решил, что обязательно скажет ему об этом. Но потом, позже, а пока…

— Хоп!.. — прохрипел Белов.

Это была команда: нужно снова подниматься, нужно преодолеть эти проклятые двадцать метров.

Ларин нащупал руками углубление, двумя расчетливыми ударами молотка вогнал крюк, затем уцепился за следующий выступ… Через полчаса его пальцы легли на край карниза. Он подтянулся и рывком выбросил тело на узкую полку. Это последнее резкое движение доконало его — он в изнеможении уронил голову на мокрый камень.

Прошло несколько мгновений, но они показались Ларину вечностью. И вдруг у него возникло ощущение опасности. Сергей вздрогнул, открыл глаза. Темнота немного расступилась, и он увидел дикую тропу, выбитую копытами архаров, на которую, наверно, никогда не ступала нога человека. Беспорядочно разбросанные валуны преграждали выход на плато. За ними проступали неясные очертания крутых склонов.

Радость, необузданная радость охватила Ларина: забрался, он все-таки забрался сюда!

Неожиданно один из валунов двинулся на него…

Памир — это искаженное древнеиндийское слово «Паймур», что означает «Подножие смерти». В точности этого названия Белов убедился на собственном опыте. Когда Ларин привел его к стенке и определил маршрут, или, как говорят военные, «поставил задачу на движение», то первое, что хотелось сказать: «Сережа, ты что… с ума сошел?» Но перед ним был не Сережа, а «старший лейтенант Ларин», поэтому Белов ответил коротко: «Есть!»

Начало восхождения было стремительным. Ларин встал на его плечи и вбил первый крюк. Сначала Белов нормально выдерживал темп. Но вскоре дыхание стало сбиваться, а потом все слилось в один дурной сон: вой ветра, скрежет шипов по скале, гулкие удары молотка, загоняющего крюк или обивающего острую грань… И все время ведущим шел Ларин. Белову оставалось лишь удивляться, откуда берутся у Сергея силы, потом — с нетерпением ждать, когда тот выдохнется: это даст хоть несколько минут желанного отдыха. Временами ему казалось, что он, Николай, не выдержит, сорвется вниз. Но веревка, связывающая их, настойчиво ползла вверх. И он, скрипя зубами, лез, цеплялся, карабкался… Как вдруг там, наверху, что-то произошло. Страховка обвисла, задергалась в разные стороны. «Что он делает?» — стараясь не поддаваться панике, думал Белов. Как врач, Николай хорошо знал признаки горной болезни: неестественное возбуждение, суетная жестикуляция, беспричинное веселье… Этого еще не хватало!

Перед рассветом ветер принес с вершин массу сухого колючего снега, но туман разогнал. Видимость улучшилась, и Гафар решил, что теперь можно продолжать движение.

Он прикоснулся к плечу Кадыр-хана:

— Хозяин, хозяин… Туман ушел.

Кадыр-хан открыл глаза, широко, протяжно зевнул.

— Надо перекусить, — спокойно сказал он.

Кадыр-хан развязал мешок, достал брикеты прессованной баранины, сыр, хлеб. На этикетках был полумесяц. «Специально для мусульман готовят», — усмехнулся старый вояка.

Они ели неторопливо, тщательно пережевывая каждый кусок. Нежное тепло разливалось от желудка по всему телу.

Насытившись, снова отправились в путь, обогнули каменистую гряду и вышли на ледяное поле, припорошенное свежим снежком.

— Нужно связаться… Могут быть трещины… — неуверенно промолвил Гафар, — Так учили…

— Трещину увидим. Снег тонкий, — недовольно проворчал Кадыр-хан; ему не хотелось, как собаке на поводке, идти впереди этого сосунка.

Кадыр-хан сделал несколько уверенных шагов по голубоватой гладкой поверхности и тут же, вскрикнув, провалился в пустоту. Он съежился, ожидая неминуемого удара, но тело с плеском погрузилось в ледяную воду. Вот когда по достоинству оценил Кадыр-хан заморский «скафандр»: капюшон, ботинки, перчатки составляли единое целое, практически непроницаемое снаружи. Только лицо обожгли холодные брызги. Почувствовав под ногами опору, Кадыр-хан поспешно повернул до отказа рычажок электрического обогрева.

Он судорожно стал ощупывать скользкие стены. Выбоины есть, но попробуй уцепиться за них. Поднял голову: в пробитую его телом прореху заглядывали любопытные звезды. Потом их закрыла чья-то тень.

— Хозяи-и-ин!.. Где вы? — гулко, как в трубе, прозвучал испуганный голос.

— Бросай веревку! Живо! — приказал Кадыр-хан. Пока Гафар возился наверху, зло подумал: «У него дурной глаз. Сглазил, шакал».

Наконец из щели медленно пополз тонкий канат. Кадыр-хан осторожно снял с плеч лямки, подцепил рюкзак к карабину, сердито крикнул: