Теперь Голицын мог рассмотреть и Эллу Фицжеральд, и Фрэнка Синатра, и Дюка Эллингтона. Среди них уже был и Джон Леннон и, стоящая чуть поодаль, Грета Гарбо, и, прилетевшая сюда с Жаном Габеном Марлен Дитрих, которая неприминула, поднять свои тяжёлые веки, для выразительного взгляда на партнёршу Экзюпери - русскую княгиню, ставшую в эмиграции манекенщицей, Наталью Палей.

– У вас так весело! А что здесь происходит?
– спрашивала Мэрилин, забавно крутясь по сторонам.

– Детка Мэри, я не зря, в своё время, отказался от "Оскара" в знак протеста против дискриминации индейцев и негров Америки, - это говорил Марлон Брандо, вальяжно раскачиваясь в гамаке из солнечных лучей, и куря сигару.

– Ба-а-ад, это ты?! Каким ты стал важным, точно английский лорд.

Она коснулась щекой к его щеке, и ещё раз осмотрела его, чуть отстраняясь.

– Ты получил "Оскара"? А за какую роль? Что за фильм?

– Это было уже без тебя, детка, - лениво покривился он, - главное, что я от него отказался.

– Ну, а при чём сейчас твой протест? Это ты зачем сказал?
– растерялась Мэрилин.

– Ты спросила - в честь чего мы веселимся. В честь того, что в моей стране избрали чернокожего американца 44-ым Президентом Соединённых Штатов Америки.

130.

– Не может быть!
– вырвалось из её уст. И она аж покачнулась на своих высоких каблучках, и тут же стала смотреть по сторонам, словно ища доказательства сказанному.
– А почему он плачет, - указала она на поющего Армстронга.

– Он плачет от того, что отказался в 60-е годы от гастролей в СССР, - встрял импозантный Соломон, - мотивируя тем - что мол он скажет там людям о своей стране: что я успешный музыкант, но остаюсь всё равно негром. Ну, а теперь уже не вернёшь - вот он и плачет.

– Серьёзно?
– изумился Ростропович.
– Если бы он знал скольких невинных людей там назначали, условно говоря, "неграми"!.. Что ваш "куклусклан"!..
– махнул рукой великий виолончелист.
– Он просто ничего про это не знал и не знает. Ну, да ладно, он блестящий музыкант и Бог с ним, - снова махнул он рукой.

Сейчас было видно, что Луи Армстронг действительно плачет и при этом, указывает рукой с указательным пальцем в сторону Соломона, не глядя на него, а лишь качая головой - мол, хорошо подтрунивает.

– Сорок четвёртый, - бормотала Мэрилин Монро, как бы вспоминая что-то, - а как же...

– Я был у них в СССР в 35-ом, в качестве корреспондента газеты "Пари-Суар", - заговорил Экзюпери, - вот княгиня знает, я ей рассказывал, - любезно указал он на Натали Палей.
– По следам этой поездки я написал несколько очерков под названием "Преступление и наказание перед лицом советского правосудия". Конечно же они этого не перевели, и не напечатали у себя. Но я им там сказал, во время оф. Приёма: "С вашими экспериментами ваш народ потеряет свою идентичность. Как теряет свои свойства вещество при определённом химическом воздействии на него. Тоесть, оно становится чем-то другим ".

А Мэрилин Монро всё бродила вокруг себя, бормоча: "Сорок четвёртый.., сорок четвёртый Президент. Сорок четвёртый. А как же тридцать пятый? Тридцать пятый"?!
– И она окинула, как бы просветлённым взором, всех присутствующих и упёрлась взглядом на рядом возлежащего в гамаке Марлона Брандо: "А как же Джек? 35-ый Президент"?
– Но Брандо только молча развёл руками. "Как?! Вы забыли ДФК?! Вы все забыли ДФК?? Вы забыли Джона Фицджеральда Кеннеди"??? - Уже обращалась она ко всем. "Я уверенна, что это именно он привёл страну к таким переменам. Я всегда верила в него. Я верила, что он сделает революцию, преобразит Соединённые Штаты Америки! И вот вам, пожалуйста. И всё это за каких-то... Сколько он был в Белом доме? Он был два срока?"

Но в это время Фрэнк Синатра что-то сказал Гленну Миллеру, тот перебросился несколькими фразами с музыкантами и "подпевкой", взмахнул рукой и зазвучали красивейшие аккорды музыки, и запел Синатра. Это была его знаменитая песня "С тобой". Мелодия обалденно романтичная. И бархатный голос певца, и вокализы подпевки - всё завораживало, уносило в мечты, в любовь и нежность. И уже убелённый сединами Фрэнк вёл в этом медленном танце, всё такую же молодую, как прежде, Мэрилин Монро.

Больше никто не танцевал. Все вели себя так, как будто пели колыбельную для маленькой Мэрилин.

Нарушил эту идиллию солнечный фонтан, который вынес на своём гребне, под эту дивную мелодию, Эдварда Кеннеди. Его нельзя было не узнать. Той красоты молодого лица уже не было конечно, но зато было строгое обаяние теперь совсем седого умудрённого жизнью мужчины.

– Коллеги, - восторженно обратился он к собравшимся с высоты фонтанной струи.

Все засмеялись.

– Вы не в Сенате, мистер Кеннеди, - мило съязвила Марлен Дитрих своим низким голосом. Кстати, здесь она была в белом шикарном бальном платье, естественно отливающем золотом; в белых перчатках до локтя и, почему-то, с букетиком алых тюльпанов, нежно зажатых в правой руке.