– А давайте во что-нибудь поиграем!
– вскричала младшая Анастасия, подскочив со своего места.

И сразу все сёстры оживились, зашумели, вставая со своих стульев. Оживился и их отец, говоря: "Но во что же мы здесь можем поиграть"?

– Папа! Давайте разыграем здесь Чеховского "Медведя", - нашлась уже довольно взрослая девушка Ольга, - и публика есть.

– Н-нет, - капризно отвечал папа, - я и текст уж наверно позабыл.

– Не позабыл, не позабыл! Я наверное знаю, что не позабыл! Давай разыграем, - настаивала Ольга.

– А что ты так расходилась, - подтрунивающе заговорил папа, - я может не тебя в партнёрши выберу, а вот, Машку.

Все почему-то рассмеялись.

– А мы можем с Машкой в очередь, - не растерялась Ольга, - мы так уже исполняли. Вспомните.

И сёстры вдруг затеяли какую-то игру, говоря то по-немецки, то по-английски, то по-французски; то все вместе, то по одиночке, и при этом, с какой-то весёлой издёвкой поглядывая в сторону Голицына. Это было что-то вроде считалки, вроде - "на золотом крыльце сидели..."

– Ну, конечно, вы же в общем-то, немцы, - указывая на сёстёр, зачем-то сказал Голицын, ни в лад, ни в склад.

Сёстры покатились со смеху.

– Все мы немного скандинавы.
– как бы обобщая, ответил ему Государь.

– Вы имеете в виду - викинги?
– зацепился Голицын.

– Да. Варяги, - согласился царь.

– Ха, ваша Летопись всё врёт. Или не договаривает, - махнул рукой Голицын.

– Она не моя, она Никоновская, - хохотнул царь.

– Знаем, как всё переписывалось по царским велениям, - отмахнулся Голицын.

Тут Николай Александрович даже расхохотался.

– Смейтесь, смейтесь, - закивал головой спорщик, - вот, например, пятиэтажка где я живу теперь, стоит на том месте степи, через которую прошли древние греки, римские легионы; где жили скифы и сарматы, пронеслись гунны и непобедимый Тамерлан, половцы, печенеги, хазары... Кстати, хазарские названия до сих пор живут: ныне затопленный город Саркел, Семикаракоры, завод Красный Аксай, где

128.

работали мои родители /конечно он был просто Аксай до революции/, заметьте - прибавили "красный", но не переименовали, и река Аксайка, и ещё можно отыскать. Если бы эти названия были от чуждых народов - они бы никогда не сохранились, это факт. И то, что среди хазар уже были христиане, ещё до крещения Руси, это тоже факт. Просто московских историков не интересовала эта сторона, и они всё гнали под свою дуду. Впрочем, ростовские им тоже поддакивали, - перевёл дыхание Голицын.
– А теперь, Ваше Величество, я вас ошарашу вашими Варягами-Викингами. Сюда на Юг, в Азов приезжал серьёзнейший изыскатель, путешественник и учёный, норвежец по происхождению Тур Хейердал /вы, конечно, его не знаете, но поверьте мне/. Так вот, он выяснил, что его предки пошли отсюда, из этих Приазовских мест, и начал раскопки. К сожалению, он умер, - вздохнул рассказчик. Вот так-то, - остановил свой довольный взгляд на царе Голицын.

– А я у вас в Ростове играл на бильярде, - заговорил Булгаков, глянув на Голицына, - проигрался в пух и прах. Даже золотую браслетку, моей первой жены, пришлось заложить. Было это-о в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году. Кажется осенью. Да, осенью.

– Какой интересный исторический факт, - пошутил Голицын, - точное место не помните?

– Нет, а что?

– Прибили бы памятную доску: "здесь играл Булгаков, в бильярд. Проиграл всё".

– "Проиграли все". Где такую! доску прибить? На каком доме? В каком городе? Или на кладбище?
– не шутил Булгаков.

Голицын осёкся и даже покраснел. Он даже испугался такого Булгакова.

В гостиной наступила тяжёлая тишина.

– Почему мы не взяли нашего друга Григория?
– настойчиво, и как-то по-мужски, произнесла та, что звалась Татьяной, глядя своими широко расставленными глазами, на своего отца.

– Я здесь не распоряжаюсь, - тихо и спокойно ответил тот.

И в этот момент в окна купола ворвался яркий неописуемый свет. Все вздрогнули. И окна тут же наглухо закрылись обшивкой корабля. А по громкой связи прозвучал голос Карлика: "Поздравляю господа, мы вошли в солнечный круг! Всем оставаться на местах. А Петра Григорьевича прошу спуститься ко мне на пункт управления".

Началось общее волнение, недоумение и даже суета. "Извините" - произнёс Голицын в этой общей суете, и уже хотел уходить, но был приостановлен Булгаковым, который очень серьёзно, и даже угрожающе, сказал прямо в лицо Голицыну: "Батум" был моим последним номером. Да. Номер оказался - смертельным. Эта мысль - молнией пронзила меня, там в вагоне поезда, когда прозвучало "Вам телеграмма". Свет в кабинете потух. Всё кончилось".
– И он повернулся, чтобы идти, но вдруг резко обернулся, сверкнув, не понятно откуда взявшимся, моноклем в глазу: "И никакой МХАТ, и никакой Генсек тут не причём. Чтоб вы знали" - наиграно грозно прибавил писатель, звонко цокнув языком, словно откупорил бутылку шампанского, и отошёл прочь.

Озадаченный Голицын спустился по винтовой лестнице имени Эйнштейна на средний этаж, и открыл двери в отсек пункта управления.

Свет и музыка хлынули оттуда! У Голицына аж дыхание перехватило, как будто бросили его из окна душной комнаты в холодный брызжущий пеной бушующий океан. А в том золотом океане, что был за смотровым окном корабля, и вправду купались люди с золотыми крыльями и в нарядных одеждах. Звучал джаз, сверкая медными инструментами, сверкал солнечный зайчик, отражаясь от чёрной головы трубача, сверкала золотом его труба, на которой он выделывал чёрте что и неслыханное тремоло. А когда он отвёл от губ трубу, и запел тем же тремоло, но уже совсем низким хриплым, словно сурдина своей же трубы, и при этом, промокая вспотевшее лицо большим белым платком, стало ясно, что это великий Луи Армстронг со своим джаз-бэндом.