Другая половина общества, в чьей адекватности так же приходилось сомневаться, вопили на каждом углу о том, что вампиры имеют равные с людьми права, а значит, и притеснять их никто не имеет право, и в первую очередь - полиция. То, что мы целыми стаями отлавливали упырей, которые только и знали, что рвали поздним прохожим глотки, никого не волновало, а вот то, что наша доблестная служба нагло посягала на свободу "полуночников" - встречалось чуть ли не с праведным гневом, подкрепленным вилами!

Посмотрим, как они запоют, когда инфицированный упырь станет кидаться на всех не раз в неделю, как это было до сих пор, а каждый день. Особой придирчивостью в рационе Геворг пока не отличался, разве что предпочитал пить женскую кровь за место мужской, но, подозреваю, долго прикидываться гурманом у нашего уникума вряд ли получится. Чем сильнее жажда будет терзать его, тем менее разборчивым он станет, и пример "ангела смерти" из клиники был тому доказательством.

Вынырнуть из размышлений заставил шум в коридоре и визг уборщицы, которая в это время обычно мыла полы. Период практики некромагов еще не пришел, до их сессии было почти три месяца, а потому причина столь странного поведения Вероники заставила всех нас подобраться и в унисон развернуться в сторону двери.

Глок лег в руку как влитой, приятно оттягивая правую кисть, и мы с Максом, не сговариваясь, молча направились к входу и заняли места по обеим сторонам от створки. Полагаясь на невербальное общение с напарником, я распахнула дверь, и Охотник первым вышел в полумрак коридора. Юркнув следом, проверила путь, ведущий направо, и, не найдя ничего подозрительного, последовала за вампиром, успевшим скрыться за поворотом.

Дальнейшие события разворачивались с такой скоростью, что и представить было сложно. Не успела я завернуть за угол, как бледная тень мелькнула перед глазами и мощным толчком впечатала меня в стену так, что перед глазами все почернело. Привкус металла во рту неприятно вяз на языке, а гул в ушах стоял такой, будто вместо морга я пребывала на самом дне Марианской впадины.

Острая боль прошила плечо, а потом земля ушла из-под ног. Рухнув на кафельный пол и чудом не добавив себе новых повреждений, попыталась сфокусировать взгляд, но тот наотрез отказался являть мне причину столь бесцеремонных попыток лишить меня жизни.

Холод керамики обжег лицо, а после сознание окончательно ушло в небытие...

***

Возвращение в настоящее сопровождалось дикой головной болью. От малейшей попытки пошевелиться штормило так, что в пору было на стенку лезть. Застрявший в горле ком лишал возможности нормально дышать, но хуже всего была слабость, сковавшая тело на пример смирительной рубашки. Чувство беспомощности несло за собой приступ паники, который еле-еле удавалось держать в узде, и то только потому, что я отчаянно хотела видеть ту тварь, так любезно устроившую мне внеплановый больничный.

Постепенно органы восприятия пришли в себя и милостиво начали исполнять свои функции, возвращая мне слух, зрение и обоняние. Кипельно-белый потолок больничной палаты заставил сморщиться и удостоиться нового тычка иглой в правый висок. Запах спирта и медикаментов резали нюх, и хоть до оборотней мне было как до луны пешком, отравляющее воздействие химикатов от этого менее приятным не стало.

Писк аппарата жизнедеятельности и шелест шагов в коридоре смешивались в неясную какофонию, от которой вскоре захотелось повеситься, впрочем, у меня все еще впереди. Ругаясь, на чем свет стоит, я все же нашла в себе силы повернуть голову и оглядеться: светло-зеленые стены, шкаф в углу, большое окно, занавешенное жалюзи кремового оттенка, аппаратура, диванчик у противоположной стенки и парочка картин с пейзажами. Надо же, меня уложили в одноместную палату!

Часы над дверью показывали полдень, неужели я провалялась в беспамятстве полдня? В кресле у кровати дремала Анна, подперев голову рукой. Под глазами медиума залегли тени, а на щеке алел след от царапины, но в целом подруга выглядела намного лучше, чем я. В вазе на тумбе стоял букет из колокольчиков, и их ненавязчивый аромат распространялся по палате, слегка притупляя "благоухание" лекарств.

Запрокинув голову чуть назад, отчего в висках вновь отдалось болью, стиснула зубы, подавляя тихий стон, и выругалась, обласкав своего нападавшего всеми известными мне ругательствами. Мое шипение не осталось незамеченным, Аня встрепенулась, подскочила к койке, спрашивая, где болит, после чего выскочила в коридор и позвала врача.

На крик в палату ввалилось сразу несколько человек, и самым неожиданным из них стал Максим, которому полагалось спать в дневное время. Оттеснив Аннет в сторону, ко мне приблизился пожилой старичок в квадратных очках, белой ухоженной бородой и мудрыми карими глазами и стал проверять мои рефлексы, параллельно задавая вопросы о самочувствии.

Из всего услышанного от доктора Питерса, я поняла, что лежу здесь почти сутки и у меня легкое сотрясение мозга, хотя, когда то нечто отшвырнуло меня к стене, показалось, что череп раскололся надвое. На вопрос, когда меня выпишут, врач замялся, бросая вопросительный взгляд в сторону Шнайдера, и это мне абсолютно не понравилось.

– Доктор Питерс, когда меня выпишут?

– Исходя из результатов томограммы и анализов, вас можно выписать уже сегодня вечером, но я бы рекомендовал задержаться у нас еще на пару дней.
– Все бы ничего, но вот то, что мужчина совершенно не смотрел на меня, вызывало не столько беспокойство, сколько глухое раздражение. И причина столь странного поведения медика сейчас стояла в двух шагах и делала вид, что совершенно не причем.

– Я выписываюсь сегодня. Ани, привезешь мне сменную одежду?