— У тебя есть план получше? — спрашивает Джио.

Уна поворачивается и свирепо смотрит на него. В воздухе пахнет близкой кровавой расправой, и я почти слышу, как внутри Уны тикает бомба, готовая в любую минуту взорваться.

— Да! Черт возьми, мой план был лучшим в мире планом, пока вы, два идиота, не решили притащить меня обратно в Нью-Йорк! — подойдя к окну, она упирается ладонью в стекло и опускает голову, сжав при этом в кулак пальцы свободной руки.

— Джио, дай мне минуту.

Он кивает и выходит из комнаты. После щелчка закрывшейся двери в комнате воцаряется напряженная тишина. Я встаю и направляюсь к окну, изучая взглядом напряженную спину Уны.

— Не делай из меня врага, Morte.

Уна прижимается лбом к оконному стеклу, и оно запотевает от ее дыхания.

— Все зависит от восприятия, Morte. Если ты считаешь себя уткой, ожидающей пули охотника, то эта пуля обязательно тебя найдет. Мы разбираемся в стратегии, мы изобретательные и расчетливые, поэтому составим план, который действительно сработает. Нельзя идти в бой, веря в то, что война уже проиграна.

— Неро, — стонет Уна, упираясь кулаком в стекло, — твоя уверенность здесь не поможет, — она поворачивается ко мне и прислоняется спиной к окну. — Ты должен обратиться к своему отцу.

— Нет.

— Ты ведь правая рука босса. Нам нужна поддержка мафии.

— Ты говоришь о мафиозной войне. И ради чего я буду просить его об этом? Ради русской женщины, которая переубивала кучу наших?

— Мы вдоль и поперек изучили все возможные планы. Даже если мы сможем провернуть это с ограниченным количеством людей, позже нам все равно потребуется помощь мафии, — Уна потирает переносицу. — Если мы убьем Николая, а вину за его смерть свалим на «Слово», то спасти нас сможет только защита итальянцев. Русские тоже не захотят ввязываться в войну. В противном случае мы утки, ждущие пули.

Я вздыхаю.

— Ты не понимаешь…

— Ты попросишь его о помощи в устранении твоего самого главного конкурента. Николай контролирует торговлю оружием во всей Северной Америке. Там многомиллионные сделки. Пойми это, — она делает шаг вперед и обеими руками тянет лацканы моего пиджака. Наши взгляды встречаются, на ее лице читается отчаяние. Она напугана, и мне это совершенно не нравится. Я ненавижу Николая за то, что он заставляет мою маленькую безжалостную убийцу опасаться за свою жизнь и за жизнь нашего ребенка. Я собираюсь покончить с Николаем Ивановым, но сейчас, глядя на Уну, впервые в жизни задаюсь вопросом: я покончу с ним, но какой ценой?

— Morte, существуют границы, которые я не могу переступить.

— К черту убеждения, Неро! К черту границы! Ведь ты пошел на все это не ради того, чтобы стать младшим боссом и довольствоваться выполнением приказов отца, взгляд Уны останавливается на моих губах. Она прижимается ко мне, проводит кончиками пальцев по моему подбородку и, почти касаясь губами моих губ, говорит:

— Покажи ему, почему именно в тебе будущее мафии. Покажи ему, как выглядит настоящая власть, — Уна целует меня. — Покажи ему, на что способен человек, презирающий границы. Пусть итальянцы ненавидят меня. Но еще сильнее они ненавидят русских.

Сжав рукой подбородок Уны, я вынуждаю ее запрокинуть голову и взглянуть мне в глаза.

— Это не ненависть, Morte. Они боятся тебя. Они боятся нас, потому что мы не признаем границ.

Горячее дыхание Уны касается моего лица, и на ее губах появляется коварная улыбка.

— Отлично.

Ее губы на расстоянии одного вдоха от моих, и я со стоном накрываю их своим ртом. Моя порочная королева — прекрасная и безжалостная. Я вырос в мафии. Меня окружали люди, которые сначала убивают, а потом проповедуют о своей чести и морали. Мы с Уной одинаковые — она наслаждается их страхом. Ей это нравится. Мы оба осознаем силу страха, который внушаем, когда еще до появления в помещении твое имя произносят с шепотом благоговения и отвращением одновременно. Я люблю это в ней. Мы — новое поколение. Мы более безжалостны и менее снисходительны. У нас свой кодекс чести, подходящий лишь нам и тем, кто нам предан. Мужчина, женщина, ребенок… Если вы против нас — значит, враги. И вас уничтожат.

Я слегка поворачиваю лицо Уны в сторону и целую ее в шею, вдыхая запах из смеси ванили и оружейного масла.

— Переоденься. Надень платье. Мы едем к Чезаре.

Так или иначе, мы привлечем его к нашему делу. Я не против грязных игр. Если это нужно Уне, чтобы чувствовать себя в безопасности, значит, так будет. Чезаре для меня ничто, а Уна — все.

— Я ненавижу платья, — недовольно произносит она, нахмурив брови.

Усмехнувшись, я перемещаю ладонь с лица Уны на ее горло. Под моими пальцами бьется ее пульс — ровный и сильный.

— Мой отец предпочитает видеть в женщине существо нежное, нуждающееся в защите. А ты, любовь моя, мастерски сумеешь изобразить невинную овечку.

Уна бросает на меня сердитый взгляд, и я смеюсь.

— Особенно с этим, — ладонь свободной руки я опускаю на ее живот.

— Уже одно это вызывает сильное желание кого-нибудь убить.

— Очаруй его так же, как ты очаровала меня.

— Неро, у тебя встает на то, что я пыталась тебя убить. Чары тут ни при чем — это обычное извращение.