Так что Егор на КПП особо нас и не ждал. Дольше всего, наверное, Степаныч прилаживал наполовину снятое колесо на место.

Капитан, правда, посмотрев на трофей, который я собрался взять с собой, заерепенился. Не пущу, мол. Это вам не станция Конотоп-грузовая, а военный аэродром, а вы тут… Ну и так далее. Самодур. И фанфарон впридачу.

Решил сразу зайти с крупных козырей, чтобы время не тянуть. Затребовал связи с управлением фронта.

— Скажите еще, что самому командующему звонить будете, — проворчал капитан.

— Вы документы мои видели? — спросил я, протягивая бумаги. — Может, глянете повнимательнее? До хрена вопросов в сторону уйдет.

Командир аэродрома и окрестностей ознакомился. Повертел. Только на зуб не пробовал. Но в итоге опять затянул ту же шарманку: не положено, не оформлено, не… не… не…

— Пойдемте, свяжемся с управлением фронта и там подтвердят мои полномочия, — прервал я торжество военной бюрократии.

Связи с Киевом не было никакой. Наверное, что-то с атмосферой, как сказал капитан. Но я не отчаивался и запросил начштаба двадцать первой армии. Аэродромный начальник уже, наверное, и не рад был, что связался со мной. Хорошо, что Василий Николаевич оказался на месте и официально разрешил мне вывезти трофей на самолете. Вот с этого самого аэродрома. На том самолете, на котором собирался. И пара теплых слов капитану Евсееву, который сам со всякой ерундой разобраться не может.

Танкетка вошла в бомбоотсек как родная. Саблин, конечно, поворчал, прилаживая ее вместе со стрелком радистом (тот, правда, признался, что рация ни хрена не работает, так что радист он только по названию). Ну, а потом меня впихнули в кабину штурмана, одев в теплую кожанку, завели один мотор, второй, самолет разогнался — и вдруг я понял, что мы летим. Понятное дело, на самолетах я и до этого перемещался. Не то чтобы жил в воздухе, но и совсем уж неопытным не был. Но вот так, небо перед тобой, а земля под ногами далеко-далеко — впервые. Нет, штаны у меня остались сухие, но было всё это… не совсем удобно.

Хорошо хоть, лететь было недалеко. Меньше часа. Только разогнались, я вроде как начал привыкать (если это то, к чему можно привыкнуть) — и мы заходим на посадку, а земля начинает мчаться навстречу.

— Ну как, впечатляет? — сияя улыбкой, спросил Егор, когда мою тушку вытащили из кабины штурмана и поставили на твердую землю. Чему я был несказанно рад.

— Сумасшедшие, что с вас взять? — махнул я рукой. — Да чтобы я по своей воле хотя бы раз!..

— И это мне говорит человек, который возится с тоннами взрывчатки, — засмеялся Саблин. — Так что насчет сумасшедших еще надо посмотреть, где они.

В Узино как будто и не было войны. Каких-то жалких две с половиной сотни километров, а тут травка растет, чуть ли не птички щебечут. Ни стрельбы, ни висящей в воздухе пыли пополам с сажей, которую потом долго и упорно выкашливаешь вместе с собственным нутром. Вот мимо прошел боец в чистой форме. А под деревьями и вовсе десятка три гражданских, сидят, как на вокзале. И прямо вреди них трое, а, нет, четверо, в два кларнета, скрипочку и какую-то неведомую мне по названию дудку наяривают вальсок. Такой, знаете, на все сто процентов довоенный. На миг почудилось, что рядом танцплощадка и на ней кружатся в танце парочки.

— Это что? — удивленно спросил я.

— Оркестр вывозят, с утра еще приехали, видать, задерживаются, — объяснил Егор.

— Всё, пойдем, проведешь меня в штаб, мне надо с нашими связаться. И готовься: вскорости начнешь подписывать кучу бумаг о том, что ты ничего не видел, никого не встречал и всякое такое.

— Это мы подпишем, не страшно, — ответил летчик, идя рядом со мной к зданию штаба полка. — Вот вы бы там, Петр Николаевич, выбили для нас занятия на штурмовиках. А то эскадрилью пригнали, а учиться некогда. Времени за текучкой не остается совсем.

— Опасное это дело, товарищ младший лейтенант, — ответил я. — Это хоть ты осознаешь?

— Значит, для меня, если опасное, — сказал Егор. И ведь не шутит, вон, как глаза горят. Точно сумасшедший, что ни говори.

— 28-го августа, при переправе через реку Ипуть, — политрук поправил очки, обвел внимательным взглядом присутствующих. — Немецко-фашистские войска, не будучи в состоянии преодолеть мужественное, стойкое сопротивление частей Красной Армии, собрали местное население города Добруш и под страхом расстрела погнали впереди себя женщин, детей, стариков! Озверевшие, потерявшие человеческий облик гитлеровские выродки….

Вот так! Приехал в штаб доложиться Кирпоносу, показать Голиафа… может даже устроить выставку для саперов и разведки. А попал на лекцию политрука.

В зал загнали всех — Аркашу, связисток, даже Ильяза, которого и вовсе поймали в коридоре.

…эти злодейские факты, еще и еще раз вскрывают звериное лицо подлого врага, — политрук отпил чаю из стакана, откашлялся. — Таких преступлений мир еще не видел! Таких злодеяний не знала человеческая история!

— Ты в «небоскребе» наблюдательный пункт закончил делать? — тихо наклонился я к уху Ильяза