Всё, погуляли, и будет. Пора на службу. Я решительно перешел дорогу и быстро зашагал по Коминтерна. Вроде и центр города, а никого почти нет. Вывезли киевлян, осталось меньше четверти от довоенного населения. Жалко город, а людей еще больше. Они вернутся и построят новые дома. Было бы кому возвращаться.

На тротуар я почти и не смотрел. Крупных помех нет, и ладно. Что на него глазеть? Шел и думал о своем. Вдруг в магазине на углу Коминтерна и Жилянской с треском открылась дверь и на тротуар вылетел какой-то босяк: высокий, нескладный, с грязными рыжими лохмами на голове. Со смехом он упал, из его руки выпала бутылка и с громким звоном разбилась. В воздухе запахло вином. Странно, ведь запрещена продажа. Прифронтовой город, какая пьянка может быть?

Пьяный встал и, не увидев меня, пошатываясь, пошел назад.

— Из-за вас вино разбил, — заплетающимся голосом крикнул он вглубь магазина. — Теперь своё мне отдадите.

Что-то на покупателя он не совсем похож. И магазин называется «Платья и ткани». Мародеры? Был приказ по этому поводу, помню. На всякий случай я достал из кобуры свой ТТ и взвел курок. Подошел к магазину поближе. А оттуда не таясь вывалилась веселая компания. Нагруженные как верблюды. Гогочут, довольные, никого не таятся. А что им переживать? Это от населения меньше четверти осталось, а от милиции — совсем с гулькин хрен. Всех, кого можно, на фронт загребли. Службу несли чуть ли не одноногие. Так что такому быдлу — самое приволье. Хотя, как раз сейчас — это вряд ли.

— Всем стоять, любое движение — буду стрелять, — громко и четко сказал я. Гавриков шестеро. Двое вроде пьяные, эти не опасны. Осталось еще четверо. Хорошо, что руки у них заняты.

— Дядечка военный, да оставь ты нас! — на меня двинулся тот самый пьяный, которого я увидел первым. — Всё равно же немцу достанется.

Я выстрелил дважды. Сначала промазал, зато вторым попал куда-то в бедро. Мародер заорал, выпустил тюки и упал, держась за рану, из которой сразу же обильно потекла кровь.

Остальные урок усвоили, замерли на месте. Один из налетчиков, стоявший поближе, молча смотрел мне в глаза. Ну а я, соответственно — ему. Мы играли в гляделки, наверное, с минуту, когда гаденыш отвел таки взгляд. Вот и хорошо. Теперь полегче будет. Сейчас начну вас потихоньку паковать. Но я, как оказалось, рано расслабился.

Вот откуда ты, курица, вылезла? Нет, конечно же, не курица. Простая советская женщина, вне всяких сомнений, достойная жена и мать. Мать-перемать. Вот на хрена ты, дура набитая, вылезла с ребенком из-за угла, с Жилянской? Ты же слышала, овца, здесь только что стреляли! Нет, овца бы не пошла, вот животина спряталась бы подальше. А ты — просто дура!

И она, эта, как я уже говорил, достойная мать, влезла со своей девочкой в самую гущу мародеров. Такая, с перманентом на голове, в ситцевом платье, белом в горохи, сверху жакетик подстреленный — мало того что коротковат, так еще и в груди еле сходится, видать, по случаю купленный. И теперь стояла и смотрела по сторонам. Наверное, ждала, когда подойдет экскурсовод и начнет увлекательный рассказ об этом интереснейшем месте.

Главарь не растерялся, тут же бросил в мою сторону баул с барахлом, который он продолжал держать в руках и крикнул своим: «Ходу!!!». Только один из них почему-то остался стоять на месте. Обосрался, что ли? Еще один отползал к стенке, оставляя за собой кровавый след на пыльном асфальте. Но лучше бы этот, что стоял, тоже сбежал. Потому что он оттолкнул мамашу, схватил девчонку за куцую рыжую косичку и завизжал:

— Порешу-у-у-у-у!!!

Он тянул это последнее «У» как кипящей чайник и левой рукой тащил ревущую девочку за собой, на Жилянскую. Плюгавый какой-то, глазенки зыркают из-под челки. У него и лба-то почти нет, черные волосы сразу над бровями начинаются. Зато во рту блестит фикса. Типа, вор крутой. В правой руке он держал наган, с виду такой древний, что кроме как в музее, его трудно было представить. Может, он и не стреляет уже, но как-то не хочется проверять. Мамаша поднялась на четвереньки и тоже начала реветь раненой белугой. Если честно, я раненых белуг не слышал, но уверен, что именно так они и ревут. Скрылась бы ты с глаз, дурища, и не мешала, без тебя разберусь быстрее.

— Слышь, отпусти девчонку, я тебе дам уйти. — я старался на малявку не смотреть, только мародеру в глаза. И потихоньку, по четверти шажочка, приближался к нему. Гаденыш же уставился на мою руку, в которой так заманчиво поблескивал воронением ТТ.

— Сапог, не подходи, не надо, — бормотал мародер. — Я ведь порешу ее, вот точно ж, зуб даю! — и вдруг опять взвизгнул: — Сука-а-а-а-а!!! — тут он быстро навёл на меня наган и нажал спусковой крючок. Раздался щелчок и глаза налетчика забегали в растерянности. Осечки он не ждал.

Тут я на него и бросился. Хорошо врезался, прям как регбист. Гаденыш сразу отпустил девочку, наган брякнулся об асфальт и я отбросил его ногой куда-то в сторону. Мародера я скрутил и начал вытаскивать у него из брюк ремень, чтобы схомутать.

Сзади взвизгнула тормозами машина, скорее всего, «эмка». Я головы не поднимал. Сильно сомневаюсь, что это подмога этим шаромыжникам пришла, лучше я закончу дело, а потом и посмотрю, кто там приехал,

Открылась с легким скрипом дверца, по асфальту протопали чьи-то сапоги и такой знакомый голос спросил: