1960 год до нашей эры

Фелот, побережье Красного моря, территория современного Йемена

— В наших лесах птицы поют по-особенному… правда?

— Да. Как и в лесах рядом с моей деревней. Для каждого из нас звуки родных мест самые прекрасные в двух мирах.

Мадда поправила на плече сумку, подняла руку и указала в направлении горизонта.

— Посмотри. Это храм! Мы пришли!

Эрфиан прикрыл глаза ладонью, заслоняясь от солнца.

— Лазурный камень?.. — удивленно протянул он.

— Да, да! — закивала девушка. — А под луной он становится красным. Это особенный камень… дар Богини.

Храм напомнил Эрфиану каменные святилища, которые он успел повидать, путешествуя с Безликими. Относительно тех строений он был небольшим, но изящным, и, судя по форме, включал в себя не только помещения для ритуальных служений, но и жилые комнаты.

— К вечеру будем на месте, — снова заговорила Мадда. — Надеюсь, мама не злится. На этот раз я ушла слишком далеко от дома… и опоздала к празднику.

Эрфиан подумал о том, что дорога заняла бы в два раза меньше времени, если бы они реже останавливались на привалы, но промолчал. До встречи с Маддой он и понятия не имел, что в двух мирах живут существа, способные проспать больше суток и в один присест съесть трех жирных кроликов. Жрица с аппетитом жевала плохо прожаренное мясо — до этого она призналась, что так вкуснее — и недоумевала, как ее спутник обходится ягодами, фруктами и орехами. Неужели эльфы едят только это? Нет, но в его деревне часто баловать себя мясом могли только янтарные Жрецы, остальные привыкли к фруктам. Может ли Эрфиан съесть за раз двадцать персиков? Увы, не съест и пяти. А янтарные Жрецы? Вряд ли.

— У вас в деревне не любят пиры? — спросила жрица.

— Очень любят. Но едим мы мало. Зато много танцуем и поем.

— Скоро ты узнаешь, что такое настоящий пир! — В голосе Мадды звучали мечтательные нотки. — Много-много мяса, фрукты и вино. А еще у нас подают сердце! Это главное блюдо.

— Сердце? — осторожно переспросил Эрфиан. — Чье?..

— Человеческое, глупенький.

Иногда на пирах в деревне в качестве главного блюда тоже подавали человеческое сердце — Эдна приносила его в качестве боевого трофея, забрав жизнь у какого-нибудь смелого воина или охотника на темных существ. Угощение несколько дней вымачивали в винах и щедро приправляли специями, после чего делили между Жрецами. Смотревшего на это Эрфиана передергивало от отвращения, и он мысленно благодарил богов за то, что у него нет янтарных глаз.

— Оно тебе понравится, — убежденно сказала Мадда.

— Зачем мне его есть?

— Это ритуальное угощение, его едят все жрецы, даже если им достается маленький кусочек.

— Но я еще не жрец.

— Тем лучше! Я даже завидую — на церемонии посвящения жрица отдает треть сердца тому, кого принимают в культ!

— Ты пропустила праздник, Мадда.

— Прости, матушка. Я привела Эрфиана! Он спас меня от оборотня. Он целитель и сын янтарной Жрицы Царсины. Он хочет служить Богине!

Молчание затягивалось. Эрфиан, которому было наказано не вставать с колен и не поднимать глаз до тех пор, пока не дадут разрешения, не двигался. Он видел только босые ноги сидевшей перед ним женщины и струящийся по ним лазурный шелк.

— Встань, мальчик.

У главной жрицы были длинные темные волосы, завитые в мелкие кудри, и ясные золотисто-карие глаза. Две девушки, сидевшие по обеим сторонам ее кресла — хотя его, наверное, следовало назвать троном — улыбались, но лицо их госпожи оставалось бесстрастным.

— Значит, ты — сын янтарной Жрицы Царсины.

— Да… м-м-м… госпожа главная жрица.

Губы женщины тронула улыбка.

— Меня зовут Такхат. Что натворила моя дочь, и почему пришлось ее спасать?

— Я не виновата, матушка! — начала оправдываться Мадда. — Оборотень говорил мне приятные слова, позвал на пир, а потом начал надоедать и не хотел отпускать. А Эрфиан прыгнул на него с дерева и чуть не задушил!

Жрица приняла скучающий вид и подцепила пальцем бечевку украшавшего ее шею медальона.

— Рассказала тебе Мадда или нет, но Ее жрецом нужно родиться. — Такхат подняла правую руку, показывая татуировку на внутренней стороне запястья. — Это не делает тебя Ее жрецом. И это, — она показала медальон, — тоже. Ты можешь учиться хоть целую вечность, но Она не заговорит с тобой так, как с нами.

— Разве у меня нет глаз, и я не могу видеть красоту? Может, у меня нет сердца, и я не могу любить? Чем я от вас отличаюсь?

— Мадда, ты привела глупца. Уж лучше бы ты принесла корзину фруктов.