– Все чисто, - шепнул я.

– Мистер Хелм, - с немалой расстановкой произнесла Мадлен, - разрешите представить вам Эванджелину Лоури, избалованное и противное отродье отставного адмирала и его несравненной супруги.

– Откуда ты знаешь, что отродье противно? Последний раз вы встречались лет восемь назад, бедолаге не могло быть больше четырнадцати. От силы, пятнадцати...

– Мерзавка была невыносима уже тогда. Не думаю, чтобы сделалась намного лучше за истекшее время. Уж, во всяком случае, не под чутким руководством своей маменьки!

Я осклабился:

– Полегче, миссис Э. В четырнадцать кое-кто наверняка и сам был невыносим... У тебя просто предубеждение против этого семейства. Но, черт возьми, что здесь поделывает юная Эванджелина?

– Дрыхнет, - сообщила Мадлен.

– Уточнить надобно.

Смит-и-вессон вернулся на место, в полицейскую кобуру. Маленький пистолет опять обосновался под ремешком на предплечье. Спавшая девица вздрогнула и привскочила, когда Мадлен потрясла ее за плечо. Поморгала, ошалело уставилась сперва на меня, потом на его спутницу. Протерла глаза, нахмурилась. Точно ждала кого-либо иного.

– Миссис Эллершоу?
– осведомилась она.

Риторический вопрос, не требующий ответа. Или не совсем риторический, учитывая костюм, в коем ей предстала Мадлен. Признать утонченную светскую даму в этом облачении огородного пугала и впрямь было нелегко.

Элли кивнула. Тряхнув головой, девица отбросила со лба непокорную челку, сощурилась. У нее был очаровательный вздернутый нос и впечатляющий набор веснушек. Темно-синие брюки, светло-голубая рубаха из джинсовой ткани. Тонкая талия.

– Простите, миссис Эллершоу! Вас очень долго не было, я присела на минуту, и тот же час уснула. Помните меня? Вэнджи Лоури.

– Помню. Чего угодно?

Вэнджи Лоури поколебалась и, кажется, утратила изрядную долю молодой самоуверенности. Скривилась:

– Отпустите его, миссис Эллершоу! Не мучьте! Не заставляйте ползать у ваших ног! Пожалуйста!.. О, Господи, где в этом окаянном коттедже расположен окаянный сортир?

– Вон там, - невозмутимо указала Мадлен. Вэнджи Лоури помедлила и ринулась в обозначенном направлении, со стуком захлопнув за собою дверь. Я уставился на Мадлен, которая задумчиво замерла подле стола.

– И что же сей сон предвещает, а? Пожав плечами, Элли промолвила:

– Речь ведется об Уолтере Максоне, пари держу. Еще в четырнадцать она буквально по пятам бродила за молодым и подававшим надежды адвокатом. Правда, для детской привязанности слишком долгий срок, но все же... По крайней мере, представить не могу, кто еще может ползать у моих ног. О присутствующих, разумеется, не говорю... Вы ползаете у моих ног, мистер Хелм?

– Пресмыкаюсь!
– буркнул я. И состроил гримасу: - Лоури на завтрак, Лоури на обед, и на ужин опять-таки Лоури... Тебе не кажется, что нам пытаются внушить естественное стремление познакомиться с адмиралом поближе? Все время получаем сообщения: Лоури, Лоури, Лоури.

– Не знаю.

– В сумочке ничего любопытного...

– А удостоверение журналистки?
– перебила Мадлен.
– Ты стволы искал, а я обнаружила кое-что иное. Девочка работает газетным репортером и фотографом. И где, по-твоему?

– В "Ежедневных новостях"?

– Угадал.

– Так она, значит, и вошла - помахав перед физиономиями персонала репортерской карточкой. Похвальное почтение к ежедневному духовному корму... Как же возможно - журналистскую макаку, да не впустить? Но если ей действительно взбрело в немудрую головку взять у тебя интервью, будь покойна: хорошего не напишет.

Мадлен пожала плечами.

– Ну и пусть. Ведь мы того и добиваемся, верно? Создаем отталкивающий, зловещий образ лютой тигрицы?

– Папаша Лоури, кажется, пристроил в газетенку все свое семейство, - заметил я.

Эванджелина выбралась, наконец, из нужника, завершив необходимые отправления и отерев слезы. Глаза ее чуток покраснели, но в остальном следы эмоционального взрыва исчезли полностью. Приблизившись к Мадлен, девица произнесла:

– Вы, должно быть, считаете меня дурой набитой? Ответ вертелся у меня на языке. Я чуть было не брякнул, что сотрудничать с обывательским листком никто, кроме набитых дураков, не станет, но припомнил собственную фоторепортерскую молодость и сдержался. Все люди, все грешны...

– Но неужели не понимаете, каково Уолтеру?!

– А причем тут, собственно, я?
– перебила Мадлен.
– Я вашему драгоценному Уолтеру не навредила. Ответила на письмо-другое, вот и все. Меня вежливости учили, милочка. Даже книксены делать умею - искусство, напрочь неведомое вашему поколению. Еще Уолтер навестил меня в тюрьме. Но это - все.

Облизнув губы, девица выдавила:

– Он сам не свой проходил целых восемь лет, миссис Эллершоу... По-прежнему считает, будто вы невиновны, корит себя за то, что не сумел должным образом заступиться за вас в ночь ареста... И ужасно тревожился, представляя, каково находиться в тюрьме, запертому, словно дикое животное - с вашим образование и воспитанием.