«Комнаты нам служат лишь для ночлега», – сообщила Поля, вероятно, заметив, что выражение его лица далеко не восторженное.

– Сомневаюсь, что мне удастся сомкнуть глаза хотя бы на миг, – буркнул Антон, нехотя переступая через порог.

Поля вошла вслед за ним, повесила свечной фонарь на крючок, вбитый в стену, и проследовала в дальний угол, где обнаружилась деревянная кадушка, скрепленная ржавыми обручами. Заглянув в кадушку, Поля сообщила:

«Здесь свежая вода, ее принесли для тебя. В следующий раз за водой пойдешь сам, завтра я покажу тебе, где мы ее набираем, у нас в убежище есть несколько родников. Вода очень хорошая, можно не только умываться, но и пить».

С сомнением покосившись на кадушку, Антон заметил рядом на полу помятое ведро и ковшик, висящий на настенном крючке. Спросить, имеются ли здесь удобства, необходимые для жизни, ему было неловко, но потом он заметил темный проем в стене и, вооружившись фонарем, отправился проверять свою догадку. Там действительно оказался сортир, устроенный по типу деревенского туалета – просто яма в полу, прикрытая толстой деревянной крышкой. Выглядело это сооружение довольно жутко, и казалось, что из-под крышки вот-вот выберется некое демоническое существо вроде Голлума из «Властелина колец», но радовало хотя бы то, что оттуда не воняло: либо этой ямой давно не пользовались по назначению, либо она была очень глубокой.

Когда Антон вынырнул из тесного закутка обратно в комнату, Поля топталась у двери, явно собираясь уходить.

«Вижу, что тебе тут не нравится, – заметила она с виноватой улыбкой. – Зато у нас очень хорошие, добрые люди. Скоро ты привыкнешь, и убежище станет для тебя родным домом».

«Бедная девчонка, она просто не видела другой жизни, – подумал Антон. – Я обязательно вытащу ее отсюда!» Ему хотелось завести разговор о совместном побеге, но он не знал, с чего начать, и замялся, подбирая слова. В этот момент голос Поли проник в его разум, отодвинув все его мысли на дальний план:

«Располагайся, а мне пора. Свечи и спички найдешь в шкафчике над сундуком. Спичек мало, мы стараемся их не тратить и зажигаем новые свечи от догорающих. В сундуке есть запасные одеяла и подушки. Спокойной ночи». – Она посмотрела на него с такой нежностью, что все его неприятные впечатления утратили свою значимость: не важно, что комната похожа на склеп, ведь он не собирается здесь жить. Главная задача – выбраться отсюда, желательно без увечий, и забрать с собой свою лесную чаровницу. Для этого ему понадобятся силы и ясная голова, а значит, нужно выспаться.

Правда, когда дверь за Полей закрылась и Антон остался один, у него возникло чувство, будто его замуровали заживо. Он вытащил из ниши матрас, расстелил его на сундуке и улегся сверху, завернувшись в одеяло. Мысль о том, что над ним нависла огромная толща земли, не давала расслабиться. Представилось, что потолок вот-вот рухнет и комната-склеп, превратится в могилу.

Антон натянул одеяло на голову и затих, с тоской думая о том, что жизнь в таком месте, как это, куда хуже смерти. Почему люди добровольно хоронят себя в сырых катакомбах, лишь изредка выбираясь на свет Божий? Что заставляет их опускаться во мрак, отказываясь от полноценной жизни и нормального человеческого общения? С теми, кто родился здесь, все ясно: им нечего терять и не с чем сравнивать. Но как понять остальных? Очень похоже на колдовство! Антону вспомнились слова Поли:

«Мы никого не заманиваем и не губим! Ведь и ты сам пришел!»

Антон не знал, как она отнесется к тому, что он не собирается задерживаться здесь надолго и пришел, чтобы забрать ее отсюда. А ведь если она откажется от его плана, он не сможет уйти один и пополнит ряды птицеголосых. Может быть, и с другими, пришедшими извне случилось то же самое: они были околдованы, и это колдовство называется любовью? Но разве можно полюбить человека, которого почти не знаешь? Откуда взялось это странное чувство, что он и Поля созданы друг для друга? Почему его так тянуло к ней, и жизнь стала не в радость? Ведь он прекрасно жил без нее раньше, а увидел – и кажется теперь, будто они были вместе всегда, даже тогда, когда он еще не был Антоном, а она не была Полей, когда они оба вообще не были людьми и составляли единое целое, являясь частью всего мироздания.

Зародившийся трепет в душе Антона угас, задушенный голосом внутреннего скептика: «Хватит выдумывать и мусолить всякие глупости! Если будешь продолжать в том же духе и снова не выспишься, у тебя не хватит сил, чтобы спасти себя и свою вечную любовь!»

Под это монотонное брюзжание Антон незаметно для себя уснул.

*****

Ему приснилось розоватое утреннее солнце, встающее над макушками берез. Птичье щебетание неслось отовсюду, похожее на журчание множества быстрых ручьев. Иногда в него вклинивалось сорочье стрекотание, режущее слух. Сороки все портили. Они взмывали над лесом черно-белыми бумерангами и стрекотали все громче, так, что вскоре других птиц уже нельзя было расслышать. Антон попытался уйти от них подальше, но они полетели следом за ним, закружили над его головой и, снижаясь, стали стрекотать прямо в ухо. Замахав на них руками, Антон прогнал не только сорок, но и сон, однако стрекотание странным образом не утихло.

В первую секунду после пробуждения Антон не понял, где находится и почему так темно, а когда его взгляд сфокусировался на крошечном огоньке свечи, догоравшей в свечном фонаре, воспоминания хлынули в его голову безудержной лавиной, и он почувствовал себя мелкой букашкой, затерянной в земных глубинах.

Стрекотание доносилось из-за неплотно прикрытой двери, которая осталась незапертой. Там вовсю кипела жизнь: обитатели «убежища» сновали по коридорам, спеша по своим повседневным делам. Внезапно дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели на небольшом расстоянии от пола показались два блестящих глаза. За дверью послышалась возня, раздался детский смех, а затем дверь открылась шире. Из-за нее высунулась всклокоченная голова ребенка лет пяти с нахальным выражением на чумазом лице – освещение не позволяло определить, мальчик это или девочка. Увидев Антона, ребенок показал ему язык и скрылся, громко хлопнув дверью. Антон отметил про себя, что язык у ребенка на месте. «Какие бы ужасы тут ни творились, но детей они, по крайней мере, не мучают», – подумал он с некоторым облегчением.