«Мой друг Витька Рябов».

Перед его мысленным взором яркой вспышкой возникла картина: Витька Рябов, местный автомеханик, ворочает колеса, штабелями сложенные в церковном дворе, и на его руке чуть выше локтя виднеется точно такая же татуировка, рисунок один в один, только надпись другая:

«Мой друг Савелий Горохов».

Тогда Антону не удалось вспомнить, откуда он знает это имя, а сейчас в его памяти, будто наяву, возник голос Евдокии Егоровны:

«Антонина призналась мне по секрету, что Глафира давно закрутила роман с этим парнем, и бывал он у них не раз, она даже имя его называла, только оно у меня из головы вылетело… Савелий Горохов его звали, вспомнила!»

В тот момент, когда на Антона снизошло озарение, открывшее ему глаза на то, кем на самом деле является отец Федот, и он собрался сообщить ему об этом, тот вдруг отскочил в сторону, ухватился обеими руками за напольную свечную подставку и, размахнувшись ею, ударил Антона по голове. Падая, Антон увидел, как закружились перед глазами лики святых, строго взиравших на все происходящее с церковных стен, и среди них мелькнуло удивленное лицо Романа Денисовича, а потом все поглотила тьма.

Глава 22. Откровение Матери-Страдалицы

Антон пришел в себя и с удивлением отметил, что все еще жив. Голова раскалывалась после удара свечной подставкой, но, раз уж он очнулся, значит, мозги были на месте, да и память вроде бы не пострадала: при попытке припомнить последние события те послушно всплыли в голове одно за другим. Правда, Антон не знал, сколько времени прошло с тех пор, как отец Федот (а на самом деле не отец Федот, а Савелий Горохов, как выяснилось!) свалил его с ног ударом по голове.

С опаской приоткрыв глаза (вдруг священник это заметит и вздумает его добить?), Антон увидел над собой белый потолок и мерцающую люминесцентную лампу, о которую бились мохнатые мотыльки. Это его озадачило: насколько он помнил, в церкви не было таких ламп. Окинув взглядом пространство, он догадался, что находится в больничной палате: вдоль стены напротив окна, за которым чернела ночь, выстроились кровати, застеленные одинаковыми зелеными пледами, а в углу у входной двери висел умывальник, обрамленный голубым кафелем. Да и пахло, как в больнице, лекарствами, спиртом и хлоркой. А еще – свежевыстиранным постельным бельем. Антон поднес к лицу край одеяла в белоснежном хрустящем пододеяльнике и с наслаждением вдохнул запах. Он даже не догадывался, что ему все это время так не хватало нормальной чистой постели. Оглядев себя, он обнаружил, что на нем надета одноразовая больничная пижама приятного салатового цвета. Выходит, пока он был в отключке, его переодели. Хотелось бы знать, куда подевалась одежда, которую с него сняли. В следующий момент он получил ответ на этот вопрос, заметив на стуле рядом с кроватью кучу тряпья, в которой разглядел изношенный черный балахон и перепачканный землей костюм деда. Вспомнив, что при нем были Библия из усыпальницы и карта подземелья, Антон поднялся с кровати и порылся в ворохе тряпья, однако ничего, кроме одежды, на стуле не оказалось.

Едва не взвыв от разочарования, Антон начал озираться и почти сразу обнаружил пропажу на тумбочке в изголовье кровати: и Библия, и карта лежали прямо у него под носом. Там же нашелся и телефон, однако на нажатие кнопки включения экран не отреагировал – вероятно, аккумулятор все-таки сел. Отложив бесполезный телефон, Антон взял в руки Библию и провел ладонью по задубевшей от времени кожаной обложке. Книга внушала трепет и манила чужими тайнами, вписанными между строк чьей-то рукой. Антон откинул толстую корочку. На первой странице, пожелтевшей и покрытой бурыми разводами, крупным шрифтом было отпечатано название «БИБЛIЯ», дальше следовал сильно расплывшийся текст на старорусском языке, а ниже виднелись неровные рукописные буквы, нацарапанные жирным грифельным карандашом:

«Откровение Матери-Страдалицы»

С волнением перевернув страницу, Антон принялся разбирать нечеткие строчки и незаметно для себя увлекся чтением.

«Господи, прости меня за то, что я осквернила своими записями Твою священную книгу, но ведь Ты видишь, что у меня нет иного выхода: меня лишили языка, и только так я могу поведать о своей ужасной судьбе, а эту книгу выбрала в надежде, что строки, написанные мною, не останутся без Твоего внимания.

Когда-то меня звали Глафирой. Последний раз мое имя произнес наш священник, отец Федот, который проводил обряд венчания надо мной и моим женихом Олегом. Это был сентябрь 1970 года. Я была молода, красива и довольна жизнью, будущее казалось светлым и безоблачным, но шагнуть ему навстречу мне не удалось, ведь из церкви в тот день я так и не вышла.

Незадолго до этого я совершила роковую ошибку: испугавшись позора, оклеветала парня по имени Савелий Горохов, с которым встречалась в городе. Я надеялась, что Савелий позовет меня замуж, намекала ему на это, но он все не звал, хотя и клялся в любви. Мне не хотелось возвращаться в поселок, где у меня остался жених. Веселая и беззаботная городская жизнь вскружила мне голову, у меня появилось много новых друзей, и каждый день мы устраивали шумные вечеринки. Мой жених приехал без предупреждения и застал меня с Савелием. Первое, что мне пришло на ум в тот момент – сказать, что Савелий на меня напал, пытался взять силой. Позже я пожалела об этом, но не осмелилась открыть правду, и Савелия арестовали. Жених сразу же поверил мне и очень меня жалел. Он был хорошим человеком, слишком хорошим для такой расчетливой гадины, как я. Мы могли бы прожить с ним счастливую жизнь, если бы не злой рок в лице Савелия, явившегося отомстить мне за то, что я сделала. Наверное, он сбежал из-под стражи, а может, его отпустили за недостаточностью улик, мне об этом ничего не известно, и увидеть его в день своей свадьбы я никак не ожидала. Савелий сгубил много людей, и первыми его жертвами стали мой жених и отец Федот, ну а мне посчастливилось выжить, только счастьем это трудно назвать. Уж лучше бы он меня убил.

Савелий действовал очень хитро, и, если бы его коварный план провалился в тот день, он все равно добрался бы до меня позже. Но у него все получилось. Он воспользовался тем, что стены в церкви были полыми: внутри стен проходили отопительные трубы. Поразительно, что Савелию удалось это выяснить, ведь даже я об этом не знала! Вероятно, он основательно готовился ко дню моего венчания. Думаю, он какое-то время прятался в церкви и тайком от отца Федота напилил дыр в стенах, там, где их прикрывали напольные подставки с иконами. В день венчания он пробрался в церковный зал через одну из своих лазеек и устроил переполох, подпалив рушник, висевший на иконе, а потом выждал момент и затащил меня внутрь стены так, что этого никто не заметил. Все было в дыму, люди сбежались в то место, где горело. Я ходила вокруг да около, потом поняла, что только мешаю, и отошла в сторону. Помню, как меня схватили сзади. В тот же миг я провалилась в темноту и полетела куда-то вниз, а потом ударилась об пол и отключилась.