Женщина-птица поинтересовалась причиной моих слез, и я подумала, что она не ангел, ведь ангелы и так все знают. Открыв было рот, чтобы показать ей свое увечье, я неожиданно заговорила на птичьем языке и поведала ей все без утайки – и о своих бедах, и о грехах. Слушая меня, женщина-птица заплакала, и ее слезы, падая на пол, превращались в льдинки. Потом она обняла меня своими большими мягкими крыльями, и мое тело стало легким как перышко, словно у меня гора с плеч упала. Ее мелодичный голос проник в мое сознание, вытесняя тоску и тяжелые думы. Женщина-птица пела о том, что горевать вместе с кем-то всегда легче, и если у кого-то случится такое же горе, как у меня, мое собственное горе вдвое уменьшится. Тогда я не поняла, к чему она клонит, но запомнила ее слова. Напоследок мистическая незнакомка сказала мне, что поделилась со мной особым даром, который назвала даром любящего сердца, и добавила, что я тоже смогу им делиться, если пожелаю. С помощью этого дара можно было очаровать любого приглянувшегося мужчину и общаться с ним мысленно, на каком бы языке он ни говорил. Когда я спросила, чем отплатить ей за такой чудесный дар, женщина-птица пожелала мне счастья и растаяла в воздухе: ее крылья, обнимавшие меня, исчезли, и я вновь увидела холодные каменные стены с глубокими нишами, в которых стояли гробы.

Вскоре мне представилась возможность проверить действие дара: на заимке остановилась группа охотников, и я с легкостью очаровала одного из них втайне от других, появляясь перед ним в лесу, когда рядом никого не было. Он с радостью спустился со мной в подземелье и позволил мне лишить его языка: я сделала это, чтобы вынудить его научиться говорить по-птичьи, и чтобы, в случае, если мой дар вдруг ослабеет, ему не вздумалось вернуться в свой поселок, – кому он, немой, будет нужен? У нас с ним родилось три дочери, а потом он умер, но, благодаря дару я завлекла в подземелье другого мужчину. Правда, и тот долго не прожил – вероятно, тосковал по своей семье, которая осталась в поселке, а уйти не мог, дар удерживал его рядом со мной. От него у меня родилось еще две дочки, а всего я произвела на свет двенадцать детей, и все они были девочками, чему я очень радовалась: думаю, из-за предательства Охотника я не смогла бы полюбить сына, воспоминания о задушенном мной первенце часто наполняли мою голову и разъедали душу.

Когда старшие дочери подросли, я поделилась с ними даром любящего сердца, и они нашли себе суженых. У них стали рождаться дети, и я должна была бы радоваться, глядя, как растет моя семья, ведь одиночество мне больше не грозило, но радости я не испытывала, наоборот, все острее ощущала себя несчастной и однажды решила, что всему виной младенцы-мальчики, мои внуки. Это они все портили, напоминая мне о предательстве Охотника и о тех днях, когда я волком выла в усыпальнице над своим задушенным первенцем, мечтая умереть.

Однажды я подумала, что без мальчиков было бы лучше, и избавилась от них, действуя под покровом ночи. Поутру под сводами подземелья разнесся плач дочерей, не добудившихся своих младенцев, а мне вдруг стало легче, и я вспомнила слова женщины-птицы о том, что, если у кого-то случится такое же горе, как у меня, то мое собственное горе вдвое уменьшится. В то утро мне показалось, что от моего горя не осталось и следа, но это была иллюзия. Каждый раз, когда мне сообщали, что у кого-то из дочерей родился сын, горе накатывало на меня с новой силой, и я не могла успокоиться до тех пор, пока новорожденный не замолкал навсегда. Думаю, что женщина-птица все-таки была ведьмой или того хуже – демоном из преисподней. Она заколдовала меня, ей нужны были жертвы и слезы, а ее дар не имеет ничего общего с любовью – это черные колдовские чары, и нужны они были лишь для того, чтобы мои дочери находили себе мужей и заводили детей, которых я убивала.

Осознав эту ужасную истину, я научилась справляться с жаждой убийства, когда она меня охватывала, но к тому времени усыпальница заполнилась детскими гробами, которые мастерили наши мужчины, околдованные и послушные. Мужчин здесь всегда было мало, они почему-то не приживались в подземелье, чахли и умирали через несколько лет, – наверное, были отравлены колдовскими чарами, а значит, их смерть тоже на моей совести, как и смерть младенцев.

Единственный грех, которым я и сейчас мечтаю запятнать свою душу – это убийство Савелия, но мне так и не удалось добраться до этого мерзавца. Я посылала к нему наших мужчин, чтобы они расправились с ним, но ни одна их попытка прорваться в церковь не увенчалась успехом: Савелий не дремлет ночами и, заслышав шум, начинает палить из ружья. Остается надеяться лишь на то, что мне удастся поквитаться с ним, когда мы встретимся в аду.

Я чувствую, что скоро придет и мой черед перешагнуть границу между жизнью и смертью. Мне захотелось облегчить свою душу и покаяться перед Тобой. Об отпущении грехов я и не помышляю: знаю, что мне прямая дорога в преисподнюю, но хочу, чтобы Ты знал – и чтобы все, кто страдал по моей вине, узнали – я раскаиваюсь и молю о прощении».

На этом рукописный текст закончился. Антон пролистал всю книгу до последней страницы и больше нигде не нашел карандашных заметок. Тяжелый фолиант выскользнул из его рук и плашмя упал на пол. Антон не спешил его поднимать. Он смотрел невидящими глазами на рассвет, занимавшийся за окном, осмысливая прочитанное и терзаясь вопросом: его чувства к Поле – это колдовство или все-таки нет?

Глава 23. Ночного сумрака черней, бредут они среди теней

Церковные купола пламенели над лесом чудесными огненными бутонами и, казалось, должны были вот-вот распахнуться множеством лепестков навстречу утреннему солнцу, поднимавшемуся над Белоцерковским. Солнце сияло так, словно торжествовало победу над злом, которое свирепствовало в этих краях много лет и было повержено накануне.

Савелия Горохова, который выдавал себя за священника местной церкви – отца Федота, задержали и доставили в районное отделение полиции. Его подозревали в убийстве священника, однако из-за срока давности никаких доказательств у следствия не было, и все, что на данный момент вменялось Савелию – это нападение на человека с нанесением телесных повреждений, под которыми подразумевался удар свечной подставкой по голове. Об этом, а также о том, что до сих пор не нашли Лену, Антону рассказал Роман Денисович, возникший в больничной палате с первыми проблесками рассвета.

Антон вручил участковому Библию с откровениями Глафиры и, пока тот читал рукописный текст, не находил себе места. Воображение рисовало ему картины церковного погреба и белеющие во мраке лица девушек с багровыми полосами от кнута, – лица Яны, Лены и Поли. Прочитав записи Глафиры, Антон понял, что зря искал темницу с пленниками в обители птицеголосых. А ведь он с самого начала заподозрил, что священник в церкви не настоящий! И что сказал ему на это Роман Денисович?! Измеряя шагами больничную палату, Антон наблюдал за участковым, уткнувшимся в книгу – тот менялся в лице, хмурился и все больше мрачнел. Когда он, наконец, поднялся со стула, Антон заявил: