Ярик уже подходит и сам тянется полдничать. Усаживаю пельмешку номер два во второй стульчик. Подвязываю слюнявчики.

— Они маленькие. Славные мальчики, — продолжаю говорить. — Им нужна спокойная жизнь. Счастливое детство. Пожалуйста, ни у тебя, ни у меня не было любящих родителей. Мы выросли психами. Давай не допустим такого же с ними? Я прошу тебя. Я тебя умоляю.

Оборачиваюсь. Давид больше не сидит в кресле.

Стоит в проходе в кухню, прислонился плечом к косяку, наблюдает за моими действиями. Как баночки открываю. Раздаю детям пластиковые ложки. У нас ритуалы везде и всюду, иначе дети начинают нервничать. Даже цвет ложек для удачного полдника важен.

— Примерно с месяц назад они начали мешать другу другу есть. Мы с Надей никак не могли понять, в чем дело. Тянулись друг к дружке, рыдали. Я сначала думала, скачок в развитии. Ну не поссорились же в одиннадцать месяцев! Рановато для дележки территории. Интрига держалась, пока мы не посадили их рядом. — Делаю театральную паузу. — Слюнявчики с машинками. Парни не сообразили, что у них такие же повязаны, и тянулись друг к дружке, чтобы отобрать. Ни обеда, ни ужина не получалось. Пришлось купить скучные, однотонные и вуаля!..

— Я по тебе соскучился, — говорит Давид.

И я замолкаю на полуслове. Эти жуткие слова врезаются в меня с размаху, как запрещенное оружие. Плечи каменеют. Столько ночей в холодной постели. Столько горя и одиночества. Чтобы услышать, что он соскучился по моей болтовне?!

Он это серьезно?

Оборачиваюсь. Давид все так же спокойно смотрит в глаза.

— Не смей. Никогда. Говорить такое. Ублюдок.

— Мне солгать?

— Ты для начала хотя бы попытался бы извиниться!

— С трудом представляю, как это сделать.

— Сделал бы вид, что сожалеешь, для разнообразия! Что понимаешь меня! Что тебе, мать твою, жаль!

— Это был несчастный случай.

— Да я не про Ростислава сейчас!

— Я тоже.

Он подходит и присаживается за стол. Мы оба смотрим, как едят дети. Больше размазывают пюре по лицу. Меня потряхивает.

— Эти дети идеальны, — произносит Давид те же самые слова, которые я постоянно всем повторяю. И на которые все усмехаются. Впервые, кто-то разделяет мою точку зрения. — Я не знал, что так вообще бывает.

— Ты их видел мало. Но… думаю, ты прав. Они самые красивые, и самые лучшие. Когда они родились… — я быстро вытираю вмиг ставшие влажными глаза. Обычно это никому не интересно. Вообще никому на свете, ни единому человеку. — Рома был совсем маленький. Ты даже не представляешь себе. Ярик весил два семьсот, а Рома — два двести… их на руки боялась брать. Там ножка была, — показываю пальцами три сантиметра. — Вот такая. А к выписке я с ними двумя уже гоняла по палате. Привыкла.

— Не может быть. Два пакета гречки.

— Два пакета гречки, — повторяю я. — Золотой. Когда они родились, от меня потребовалась вся выдержка. Я думала, ты умер. Твою мать, Адам. Я думала, тебя больше нет! — говорю сквозь зубы. — Я каждый день просыпалась с этой мыслью. Я каждый день просыпалась в этом ужасе.

Не могу набраться сил и посмотреть на него. Потому что если снова увижу равнодушие, если натолкнусь на пустые глаза, просто не выдержу.

— Я так хочу пожелать тебе пережить то же самое, чтобы почувствовал. Но у тебя, наверное, нет достаточно близких для этого людей. Разве что Венера, и ей я зла не желаю. Она вроде дорожит тобой.

Вытираю детям рты салфетками

— Я не знал, что ты беременна, малышка. И не знал долгое время. Даже когда они уже родились.

Я так громко всхлипываю, что ненавижу себя за слабость.

— Да пошел ты! — отшатываюсь. — Что я должна была делать? Сторисы пилить, блог завести? Как бы я назвала его? Наш папа жил на дне океана? Разумеется, я все скрывала столько, сколько только было можно! Они бы все на меня накинулись снова, моя психика и без того была шаткой. Ты бросил меня одну.

— Мы расстались намного раньше, потому что у нас ни черта не вышло. И я не понимаю, зачем ты себя обманываешь.

Мое бедное сердце.

— Расстаться — это другое. Это когда ты можешь увидеть человека, поговорить с ним. Сказать, что скучаешь!

— А ты скучала? — облокачивается на локоть.

Качаю головой.

— Тебе это польстит? Серьезно? Давид, ты нас всех размазал по стенке. Как тебе с этим спится? Нормально? Ты вообще испытываешь что-то? Хоть иногда?