– Действительно, - кивнула Кристина, - друга Руби я увидела на свадьбе. Но не сразу. Он стоял возле эстрады, когда Вольф закончил играть. А потом они оба подошли ко мне, и я прошептала свою фразу. Тогда этот приятель схватил меня за руку и вытащил из толпы.

– А Руби?
– спросила я.
– Где он был?

– Он остался принимать поздравления и комплименты. Чтобы этот надутый индюк отказался от них?
– Кристина пожала плечами.

– Что было потом?

– Друг Вольфа потащил меня к выходу. Я хотела только, чтобы он вернул статуэтку, упрашивала и была готова на все. Сначала он отнекивался, говорил, что не брал, а после затащил меня в сторожку и попросту изнасиловал, вовсю...

– Бедная, - вздохнула Надя.

– Ты говори, говори, полегчает, - посоветовала Сусанна. В ее голосе послышалась грусть.

"Черт побери!" - подумала я. Опять мой язык меня подвел. Я же, когда про оральные символы вслух говорила, имела в виду саксофон, а тут вот как повернулось...

– Он сказал, что если я это сделаю, то он попросит Руби отдать мне кошечку. А я выпила и не соображала ничего! У меня было только одно на уме вернуть ее в музей.

– В полицию надо было сразу обратиться, - заметила Надежда.
– Где сейчас ее искать, эту статуэтку?

– Я боялась, - заплакала Кристина.
– Цеплялась за него, а он только охал от удовольствия. А потом в кустах за сторожкой что-то зашелестело, и я спряталась за ящики.

– Перчиков...

– Что?
– спросили все, как по команде.

– Я говорю, туда заглянул Мика Перчиков. Верно, Кристина?

Она кивнула и пробормотала:

– Все это так безобразно! Мика стал просить у него деньги на изыскания. И ему ничего не отломилось...

– А когда ты ушла из сторожки?
– спросила я.

– Сначала я слышала шум и разговоры. А потом, когда все стихло, я потихоньку выбралась и побежала к выходу. Я даже не попрощалась с Вольфами.

– Почему?

– Потому что я себе разодрала платье. Вот тут, - она провела рукой от бедра вниз, - и появляться на людях в таком виде, да еще после французской любви, мне абсолютно не хотелось. Я поняла, что проиграла. Через пару минут я уже ехала прочь...

x x x

Утренняя тишина раскололась на мелкие осколки от телефонного звонка.

– Валерочка, дорогая, - услышала я спросонья глуховатый голос Искрина, - нам нужна твоя помощь.

– Который час?
– я помотала головой. Вот уж не знала, что вечерние медитации обладают таким снотворным эффектом.

– Почти девять.

– Боже мой! Я опоздала на работу!

– Постой, постой, какая работа?
– остановил меня Искрин.
– Ты что, забыла? Мы же договорились на восемь встретиться у меня в оффисе!

Оффисом Искрин называл небольшую комнатушку в приземистом здании, где он сидел пару раз в неделю и говорил по телефону. О чем говорил деятель и как он находил темы для разговора, мне было невдомек, но одно я знала точно: если звезды зажигают на небе, значит за это кто-нибудь платит.

Искрин звезд с неба не хватал, но и в конторке своей сидел не за красивые глаза.

Хотя чего я вдруг его критикую? Работать за так противно моей природе, чай, не при коммунизме живем!

И я вернулась к беседе:

– Ой, Валерий, простите, я совсем замоталась! Это происшествие совершенно выбило меня из колеи...

– Какое именно?
– удивился мой собеседник, будто наш небольшой городок, по меньшей мере, Чикаго двадцатых или Москва девяностых.

– Меня допрашивала полиция по делу Вольфа, - ответила я.
– Поэтому я и позабыла о нашей договоренности. Извините.

– Так ты была на свадьбе?

– Кого ж там не было?!
– воскликнула я и прикусила язык: Искрина как раз там и не было. Чтобы загладить неловкость, я выпалила в трубку:

– Валерий, скоро буду! Уже одной ногой в машине.

Наскоро пригладив взлохмаченные волосы, я несколькими движениями нарисовала глаза и губы, и помчалась к месту встречи. Пробок на дороге не было, сотовый молчал, и я доехала более-менее спокойно.

Кроме Искрина, в конторе находилось еще четверо. Два бодрых пенсионера, один - писатель, другой - поэт. Их опусы еженедельно появлялись в бесплатной газетке, существовавшей исключительно с рекламы, причем писатель гневно обличал язвы и пороки общества, заключавшиеся в хамстве работников по делам новых репатриантов, и требовал незамедлительного (от тех же работников) предоставления квартир в солнечном Ашкелоне. Что же касаемо поэта, он был известен как певец красот города на Средиземном море. Каждое его стихотворение начиналось со слов: "Дорогой мой Ашкелон...". Наталкиваясь на очередное эпическое творение убеленного сединами рифмоплета, я бормотала про себя: "Служил Гаврила хлебопеком..." - и переворачивала страницу.

Кроме представителей творческого жанра, в комнате сидели две дамы бальзаковского возраста и смотрели на меня, только что вошедшую, с неприязнью.

– Ну вот, все в сборе!
– Искрин махнул мне рукой, приглашая присесть. Валерочка, тебе известна наша проблема?

– Не помню, - я помотала головой, - что-то благотворительное...

Мне все еще не было ясно, зачем меня пригласили.

– Объясните, а то мне на работу пора.

Искрин замялся, а его свита переглянулась. Наконец он решился: