презрения, и затихла, завидев комендатуру — некогда барскую усадьбу. Поняла —

конец.

Ее отконвоировали в большой зал с колоннами, где наверняка под Новый год

собирали пионерам утренники, отмечали восьмое ноября и Первомай. Но сейчас здесь

засели немцы — СС. У зажженного камина за столом сидел лощеный майор и что-то

писал, поглядывая в бумаги, через пенсне.

Лену толкнул к нему:

— Взяли на явке, господин штурмбанфюрер, — доложил лейтенант.

Пожилой оглядел девушку и поморщился:

— Большевики совсем выдохлись, если задействуют детей.

— Так точно, герр штурмбанфюрер.

— Позови Штеймера, пусть займется. Пусть выбьет из них все что возможно и

невозможно. Я, в конце концов, хочу знать, где засели партизаны!

— Узнаем, господин штурмбанфюрер.

Мужчина вышел, брезгливо поморщившись. С Лены стянули ватник, усадили ее на стул.

Она поправила подол юбки, продолжая играть роль дурочки, но понимала, что

церемониться с ней не будут. А что будет, думать не хотелось.

Колотило от страха, до одури мутило, живот скручивая, и никак с ним справиться

не могла.

В залу зашел здоровяк в форме унтер- ефрейтора — симпатичный, улыбчивый.

Подвинул стул к Лене, сел и спросил почти без акцента:

— Как тебя зовут?

— Олеся, — закивала.

— Настоящее имя?

— Как это, дядечка? Какое мамка с папкой дали, — глаза распахнула, наивность

изображая. И понимала, не надолго ее хватит роли играть, уже еле держится.

Страшно до одури — зубы и то клацают.

— Карашо. Вижу ты смышленый девушка. Расскажи мне, кто тебя к сапошнику

направил?

— Так никто, дядечка! — клятвенно прижала руки к груди. — Я же объясняю,

глядите чего с обувкой-то. А холодно ж! — выставила ноги в разъехавшихся

ботинках.

И полетела со стула. Сбрякала челюстью у сапог караульного.

Неслабо ударил ее ефрейтор — в голове загудело, не сразу подняться смогла.

"Все. Закончились разговоры", — поняла и, мурашки по коже прошли, в

предчувствии пыток, побоев. Страшно боли было, еще страшнее выдать, не выдержав.

"Хоть бы убили сразу!"

Ее подняли, на место посадили.

Лена губы потрогала — кровь, щиплет ранки.

— Будем говорить?

— Так я… говорю, — просипела.

— Отвечай: когда и как ты знакомился с сапошник.

— Да не знакомилась я с ним! — взвыла плаксиво и… опять улетела. В себя

прийти не успела — обратно посадили.

— Ты есть врать, — покачал пальцем перед ее лицом мужчина. — Мне нужен правда.

Говоришь — живешь. Все просто. Зачем такой молодой красивый девушка неприятность?

Думай.

Откинулся на спинку стула, заговорил с лейтенантом, давай Лене время прийти в

себя.

Драгоценные пара минут — на что их потратишь?

Коля, — зажмурилась, дрожа от боли и страха.

Глаза открыла — немец ей улыбается:

— Думал? Отвечать? Кто слал тебя сапошник?

— Да не кто! И знать я его не знаю! — выкрикнула всхлипнув, сжалась невольно,

понимая, что сейчас ее ударят.

Но лучше бы действительно ударили.

Ефрейтор послал за Пантелеем и каким-то инструментом. Лене вовсе плохо стало,

поняла, будет что-то из ряда вон. Выдержит ли? Страшно было, но чего больше —

боли или того, что может сломаться?

"Я выдержу, выдержу, Коля. Честное комсомольское", — вдалбливала себе, а

хотелось заплакать, забиться в угол, зажмуриться.

В комнату втолкнули избитого мужчину в порванной одежде. Девушка сначала вовсе

не признала в нем Пантелея. Глаз заплыл, лицо в крови, белая рубашка порвана, в

красных, розовых разводах. Только жилет тот же, правда, грязный.