Лену подняли, к нему подвели:

— Знаешь его?

Она головой замотала, а внутри колотит всю: что же с ним делали? Как он еще

стоит? Мамочки, мама!

— Ты знаешь? — спросили у него. Головой мотнул, взглядом мазнув по ее лицу, и

будто, правда, не узнал. А Лена во все глаза на него смотрела. Понимала не нужно

смотреть, а не могла взгляд отвести: жалко его до воя.

— Знаешь, — уверенно заявил ефрейтор, заметив ее взгляд.

— Больно-то ему, дяденька. А кто он, чего сделал?

— Что она говорит, Генрих? — спросил мужчину лейтенант.

— Что не знает этого русского. Лжет, я по глазам вижу.

— Тогда заставь их говорить. Герр штурмбанфюрер вне себя. Ему осточертели эти

большевистские свиньи. И мне, признаться, тоже.

— А кому, нет, господин лейтенант? Их упрямство сводит меня с ума. Я могу убить

этого подпольщика, но заранее знаю, он ничего не скажет. Но девчонка другое дело,

с ней можно, как говорят русские, варить кашу.

— Тогда займись, — вышел.

Мужчина склонился к девушке:

— Твой друг будет ошень больно. Ты этого хочешь?

— Нет, — замотала головой.

— Тогда скажи, зачем ты к нему пришла?

— А я к нему пришла? — распахнула широко глаза девушка, уставилась удивленно

на ефрейтора. Тот улыбнулся одними губами, выпрямился и ударил кулаком в живот.

Лену согнуло, на пару секунд она потерялась, забыв даже как дышать. Рухнула и

согнулась от боли, ослепла.

— Твой связник маленький хрупкий дефочка, — качнулся к мужчине ефрейтор. —

Пока ты молчишь, ей будет очень больно. Ты хочешь этого?

Пантелей исподлобья уставился на него: нет, чего он не хотел, так это того,

чтобы вместе с ним попался кто-то еще. И меньше всего он ожидал увидеть Лену.

Она давно не заходила и он, даже не думал, что сунется на его квартиру. А тут

увидел и, сжалось все внутри, в камень превратившись. Понял — не выпустят ее,

замучают, замордуют. Лучше не смотреть, лучше не думать, не видеть.

Только бы выдержала, умерла раньше, чем могла сказать кто он и кто она, раньше,

чем выдала остальных.

Верил ей, но знал и другое — под пытками любой меняется. Не выдержать девочке.

— Я не знаю ее, — прошамкал.

— Не знаешь, — протянул деланно расстроено. — Карашо, — развел руками, —

мне придется быть грубым с твой девка. Но ты сам виноват. Как захотеть сказать

мне дело, я ее отпущу. Думай. Делай диверсии ты — страдать она. Карашо? Не

карашо. У тебя ни есть сердце. Давайте! — кивнул солдатом.

Лену подтянули к колонне, закрепили руки наручниками сзади. Что-то в огонь

камина положили.

— Ты можешь избежать боль, если сказать, кто есть этот шеловек. Сказать только

имя и ты свободна. Имя — ничего, — встав на ступеньку у колонны ногой, качнулся

к ней эсэсовец.

Лену колотило. Больше всего она боялась, что ее изнасилуют…

— Иван, да? — судорожно улыбнулась.

— Иван? — выгнул бровь мужчина, веря и не веря.

— Нет? Федор, да? Семен? Константин? Евграф?

Ефрейтор понял, что над ним насмехаются. Выпрямился, холодно уставившись на

девушку и, ударил ей под дых.

Лену согнуло и показалось, что внутри взорвалось что-то. Она захрипела,

бесцельно переминаясь и пытаясь то ли сползти по колонне вниз, то ли устоять на

ногах. И ничего не понимала — таращилась перед собой, глотая ртом воздух, как

рыба.

А дальше, как кошмарный сон, ад наяву.

Немец рванул с нее кофту, оголяя торс, схватил за волосы, заставляя прижаться к

колонне:

— Гавори: кто послал? Зачем? Кто еще к нему хотил?

— Не знаю!

— Ханц, давай! — приказал, теряя терпение.