этом она могла совершенно спокойно вспороть брюшко живому визжащему самсургу.

Синтия больше молчала. Объект ее исследования находился в палатке, и он был ей

наиболее интересен. Даже больше: он был ей безумно интересен. Ей непременно надо было

узнать, что он чувствовал, умирая такой мучительной смертью. Что?! Почему он молчал?

Почему на лице у него не было ни боли, ни страха? Разве его плотное тело не страдало? Если

нет, то тогда всё в порядке... А если да? Тогда можно просто с ума сойти! Иногда ей казалось,

что она воскресила его только для того, чтобы вцепиться в него и затрясти: «Скажи, ну

скажи, ведь тебе было не больно?!»

К ночи все разошлись, а она всё еще сидела у догоревшего костра, не решаясь вернуться

в палатку. Странно было осознавать себя здесь, в плотном мире, на незнакомой планете, в

окружении дикарей. Иногда казалось, что это сон. А иногда - что сном была вся предыдущая

жизнь. Становилось холодно. Вздохнув, она все-таки встала и пошла.

– 122 -

Лафред сидел за столом и смотрел на свечу. Она одна горела в темной палатке.

– Можно мне войти?
– спросила Синтия осторожно.

– Почему нет?
– удивился он, потом, видимо, вспомнил, что выгнал ее, и усмехнулся, - я

только не ем при свидетелях. Ты давно могла вернуться.

В палатке было еще холоднее, чем на улице. На обогрев тела уходило много энергии.

Содрогнувшись еще раз при мысли о холодной ночевке, Синтия вздохнула и присела за стол.

Пламя свечи дрожало.

– Мы умели жечь только дерево, - тихо сказал Лафред, - а рурги придумали воск. Как

просто и как удобно...

– Рурги много чего придумали, - согласилась она, - например, письменность.

– Письменность? Что это?

– Это способ сохранить и передать информацию... Для каждого звука они придумали

значок. Этими значками можно написать слово, фразу, сообщение, рассказ, поэму, летопись...

– Летопись?

– Они вырезают их на деревянных дощечках. Для последующих поколений. А еще они

придумали цифры...

– Думаешь, я не понимаю, кто они, а кто мы?
– сверкнул глазами Лафред, - но это ничего

не меняет. И не мешает мне их ненавидеть.

– За то, что они казнили тебя?
– решилась спросить Синтия.

– За то, что они не считают нас за людей, - жестко ответил он, - мы для них лесные звери.

Дикари. У нас нет мозгов, у нас нет сердца, мы не умеем любить, мы вообще ничего не

чувствуем!

Она вздрогнула. Он сказал почти всё то, что она сама думала о дуплогах да и о самих

рургах тоже.

– Тебе больно?
– спросила она с ужасом.

– Кто же в этом признается?
– усмехнулся он.

– Можно я посмотрю, что у тебя там под повязкой? Я все-таки лекарь.

Какое-то время он сомневался. Потом пожал плечом.

– Смотри, если не боишься.

Картина была ужасная. Шов воспалился по всей окружности. То же, скорее всего, было и

внутри. Всё горло распухло. Синтия, ругая себя за неопытность, метнулась к своим

лекарствам. Воспаление надо было срочно снять, пока он не задохнулся.

Потом только она поняла, что Лафред никогда не видел шприцев. Их просто быть не

могло в бронзовом веке даже у цивилизованных рургов. Уколы он, впрочем, перенес

терпеливо. Синтия держала руки у него на шее, забирая красную энергию воспаления.

– Ты вовремя появилась, - хрипло сказал Лафред, - может, Великий Шаман тебя послал?

– Может, - улыбнулась она.

– Ты ведь не такая как все женщины. Это сразу видно.

– Тебя это пугает?

– Нисколько.

– А ты вообще чего-нибудь боишься?

– Чего мне бояться?
– усмехнулся Лафред, - я прошел через всё.

– А что ты чувствовал?
– тут же спросила Синтия.

– Ничего, - ответил он сухо.

**************************************************************

*******************************************

***********************

«Сия Нрис Индендра» коротко было написано на гранитной плите. Могила была

ухоженная, осенние цветы всё еще украшали ее: пестрые хризантемы и кроваво-красные

гладиолусы. Руэрто присел на камень. Было тихо и безветренно, было совершенно идиотское