таким, с кровью на лице и костюме.

– Мэтт, ты не обязан соглашаться, – бесцветно сказал Джим Фортунати. – Если

он хочет такие кадры, снимем завтра, с искусственной кровью. На что нам, в

конце концов, гримеры?

Но Марио выпрямился. Глаза его сверкали, на лице заиграла прежняя

дьявольская улыбка.

– Ну нет, он получит свои кадры!

– Мэтт, у тебя опять кровь пойдет! – заспорил Томми.

– Прекрати квохтать, Том. Я давно тебя просил.

Поднявшись на ноги, он бодро пошагал по сетке к лестнице. Томми, все еще не

веря в происходящее, сидел неподвижно, но, когда убедился, что Марио всерьез

вознамерился что-то делать, недовольно покачал головой и снова забрался в

ловиторку. Марио лез по лестнице с былым изяществом, и каждое движение

было исполнено такой красоты, что Томми только диву давался. Он уже понял, что на Марио обрушилось одно из его внезапных маниакальных эйфорических

настроений.

Проклятье, в такие моменты он делает свои лучшие трюки. Но почему именно

сейчас?

Оказавшись на мостике, Марио поднял три пальца – сигнал к тройному.

Он свихнулся. Перекладина из него последние мозги вышибла? Или он так

оглушен, что не понимает, что творит?

Томми сердито потряс головой, но Марио повторил сигнал и, не давая ему

времени отказаться, схватил перекладину и сорвался в гигантский кач. Томми

тоже начал раскачиваться. Поздно протестовать. Но неудача будет убийством.

Мне надо поймать его. Обязательно. В таком состоянии он не знает, что делает.

Марио достиг пика дуги и отпустил трапецию. В голове Томми промелькнуло:

«Джим Фортунати как-то высчитал, что, когда гимнаст сходит с трапеции, он

летит со скоростью шестьдесят миль в час, милю в минуту…»

Кровь снова заливала Марио лицо. И когда их руки сцепились, несколько капель

брызнули и на Томми, но Марио держался надежно, залихватски улыбался и ни

на что не обращал внимания.

– Ты… – процедил Томми, – совсем без мозгов.

Впрочем, улыбка Марио невольно отражалась и на его лице. Это был прежний

Марио. Лет десять назад он вполне был способен выкинуть такую штуку.

– Отпусти меня, Везунчик, – сказал Марио. – Пойду в сетку, у Стеллы снова плохо

с глазами. Думаю, даже Мейсон согласится, что на сегодня с нас хватит.

К тому времени, как они спустились, глаза Стеллы покраснели, веки распухли, и

по щекам катились слезы. Марио тоже следовало умыться и остановить кровь.

Томми повез их домой, но, когда они уже подъезжали, Стелла, очень бледная, сжалась в углу сиденья и заплакала:

– Томми, я ничего не вижу. Совсем ничего! Я боюсь!

– Тише, тише, милая, – Томми, обогнув машину, помог ей выбраться. – Ну-ка, держись за мою шею.

Он понес ее по ступенькам, бросив Марио:

– Вызови доктора. И пусть едет сюда. Если будет настаивать, чтобы мы приехали

сами, не слушай.

Он опустил Стеллу на кровать и сел рядом, держа ее за руки. Она продолжала

плакать.

– Томми, мне страшно! Я ослепну?

– Нет, нет, – утешал он. – Держись, сейчас приедет доктор.

Позвали Джонни, он задал несколько быстрых обеспокоенных вопросов, сгреб

Стеллу и принялся утешать:

– Все хорошо, детка, все будет хорошо, это просто яркий свет.

А потом гневно набросился на Марио.

– Тебе что, мозгов не хватило предупредить ее не смотреть на прожекторы? –

бушевал он. – Ну разумеется, нет… у тебя и самого с глазами почти то же самое.

И правда, глаза Марио покраснели, веки начали припухать.

– Джонни, я не знал…

– Ладно, это не так уж страшно, – Джонни продолжал обнимать жену. – Через

пару дней она будет в порядке. Но тебе лучше и самому показаться доктору, Мэтт. Пусть на твой нос посмотрит заодно.

– Да, наверное. Похоже, на этот раз я все-таки его сломал. Стелла не виновата…

она не видела, что делает… но у меня там что-то хрустит.

Прибывший доктор подтвердил диагноз Джонни.

– Такое случается: слишком резкое освещение вызывает конъюнктивит. Я нечасто

сталкиваюсь с подобными случаями, большинство актеров осведомлены, что не