похожи издали: почти одинакового роста, с телосложением атлетов и походкой

танцоров. Из-за высветленных волос можно было перепутать их, если не

приглядываться, и, когда кино выйдет на экраны, Томми временами не будет

уверен, где снят Марио, а где Барт. А вот спутать тонкую худощавую Стеллу с

любой из фигуристых актрис можно было разве что на самом дальнем плане.

Вернувшись, Стелла терла глаза.

– В чем дело? – спросил Томми.

– Свет глаза режет. Будто мне туда песок набился.

– Нельзя смотреть на свет, миссис Гарднер, – встревожено вмешался Барт. –

Кстати, можно я буду звать вас Стеллой? Я поговорю с Мейсоном, чтобы

прожекторы переставили. Вам следовало сказать раньше.

– Я не знала, что их можно переставить. Я привыкла к огням, но эти такие яркие.

Я даже сейчас их вижу, пятнами…

– Я потолкую с режиссером. В следующий раз, если вас будет что-то беспокоить, говорите сразу.

И Барт пошел искать Мейсона.

Затем явился Джим Фортунати.

– Стелла, иди посмотри, не мешает ли свет. Ты тоже, Томми.

Люди таскали осветители, и задолго до того, как они закончили, Мейсон

раздраженно требовал начинать.

– Теперь нормально, мисс Сантелли?

– Вроде бы, – неуверенно пробормотала Стелла.

– Прекрасно, начинаем!

– Нам нужны падения, – сказал Фортунати. – Запасные кадры, резервные. Много, чтобы мы могли выбрать то, что лучше выглядит.

Марио засмеялся.

– Да запросто. Нам с Томми просто надо поработать над тройным, как дома. Оно

все еще выходит у меня только два раза из трех. Если получится хорошее, вы

сможете его использовать, а уж падений наберется выше крыши.

– Звучит неплохо. Ладно, поработайте час, будто на обычной репетиции, и мы

выберем нужное.

– Если Мэтт собирается много падать, – вмешался Томми, – я хочу, чтобы сетку

ослабили. Если она останется такой же тугой, его может выбросить на пол.

– Что решило бы все наши проблемы, – вставил Мейсон.

– А если сетка будет слишком провисать, – возразил Фортунати, – падения

выйдут нереалистичные. К тому же вы можете запутаться и получить травму. Что

до меня, я люблю, когда сетка тугая.

Томми знал, что это старый спор. У каждого воздушника были собственные

предпочтения на этот счет, и обычно можно было найти компромисс.

– Я справлюсь с тугой сеткой, – сказал Марио.

– Нет, Мэтт, не настолько тугой. Либо вы велите рабочим ее ослабить, либо ноги

моей там не будет, и точка.

Томми ожидал, что Марио взъярится, но тот, задумчиво посмотрев на него из-

под приподнятых бровей, сказал:

– Ты слышал его, Джим. Пусть сетку немного ослабят.

Томми забрался наверх присмотреть за рабочими. Через некоторое время он

спустился и сказал:

– Ладно, Мэтт, иди посмотри.

Марио забрался в сетку и немного по ней попрыгал.

– Я по пояс проваливаюсь.

Мейсон покачал головой.

– Нет. Нам нужны кадры, где вы падаете и отскакиваете так же, как утром.

Только через час они достигли подходящего компромисса между вариантом, обеспечивающим впечатляющие пружинные падения, которых хотел Мейсон, и

той степенью натяжения, при которой Томми готов был разрешить Марио делать

тройные с их неизбежными падениями.

В какой-то момент Мейсон разозлился:

– Что вы себе думаете? А Фортунати говорил, что с вами легко работать…

– Послушайте, – сказал Томми, спускаясь с сетки. – Мэтт, не профессиональный

каскадер – в отличие от меня. А я знаю, чего мы можем, а чего нет. Позовите на

площадку представителя профсоюза и спросите его!

Это была одна из первых вещей, которой научил его Анжело. В случае сомнений

насчет слишком опасного трюка следовало настаивать на вызове представителя

профсоюза и с его помощью договариваться о более подходящем решении.

– Ваш профсоюз только и делает, что вставляет нам палки в колеса, – прорычал

Мейсон.

– Марио, – сказал Фортунати, – я видел, как ты работаешь и с более тугой сеткой.

– На выступлении – разумеется, – возразил Томми. – Но там он пробует тройное

один раз, максимум два. А это сетка для тренировок – на десять, двадцать