— Зверобой, мята, мелисса… ромашка, подорожник… и репешок? — принюхавшись, определила Таша.

— Верно. — Дэй всыпал в варево горстку порошка. Помешав ещё немного, зачерпнул чашкой полученное зелье. — А теперь ему нужно очень много пить.

Следующие полчаса он пичкал Джеми целительным отваром. Поначалу выпитое само возвращалось обратно в таз, но постепенно рвота становилась всё реже, а потом и вовсе прекратилась. Тогда Арон развёл пару других порошков в тёплой воде — и, придерживая мальчишке голову, осторожно напоил его снадобьем; тот вяло попытался отобрать у дэя чашку, но в трясущихся словно с перепоя руках она казалась непосильным грузом.

— Будете принимать это каждые полчаса, и скоро оклемаетесь, — сказал дэй, отставив пустую чашку на стол. — Таша, как ты отнесёшься к ужину?

— Крайне положительно!

Под ковром обнаружился подпол. Учитывая, что помимо заплесневелых банок с вареньями и соленьями дэй нашёл там картошку, ещё не до конца сгнившую или проросшую — ужин удался: Таша всегда любила разварную картошечку с укропом, даже если укроп был сухой.

И Джеми наверняка бы скрежетал зубами от голодной зависти, если б не спал.

— Эх, шюда бы машлица, — размечталась Таша с набитым ртом. — Ням… интересно, а магистр держал корову?

— Держал. — Арон неторопливо дожёвывал картошку. — И кур держал.

— Откуда ты знаешь?

— Ты ешь, ешь. — Дэй смотрел на Ташу, пока она послушно доскребала ложкой по донышку тарелки. — Заводил коней в хлев и увидел там насест. А ещё корову, запертую в стойле. С год назад, наверное…

Таша поняла, почему он дождался, пока она проглотит последний кусок.

— Я могу немного поспать? — невозмутимо спросил Арон, взглянув на часы.

— Думаешь, я могу сказать «нет»?

— Не думаю. Но уповаю на то, что ты присмотришь за Джеми и не предпримешь попыток выйти наружу.

— Не больно-то и хотелось.

— Тогда договорились. — Арон, поднявшись со стула, направился в комнатку за буфетом. — Если не проснусь сам, разбуди меня через час.

— Поспал бы подольше…

— Лучше поменьше, зато проснуться.

Откинувшись на спинку стула, покачиваясь на двух ножках, Таша задумчиво следила, как он идёт к кровати.

— Зная тебя… я думала, ты не захочешь меня беспокоить, — неожиданно произнесла она. — Говорить, что что-то не так.

Он оглянулся на неё.

С неожиданной горечью, затаённой в краешке губ:

— Плохо же ты меня знаешь.

Таша ещё увидела, как он ложится, закинув руки за голову, прежде чем буфет с тихим звоном закрыл проход.

Звякнули маятником часы на стене. Оттуда выскочила кукушка, прокашлялась и, мелодично пропев «девять часов вечерних», с достоинством удалилась. Тогда Таша, тихо опустив стул на все четыре ножки, протянула руку к своей сумке, чтобы за ремень подтащить к себе.

Она долго рылась в собственных вещах, ибо нужное упорно отказывалось находиться.

Но, выложив половину содержимого на стол, наконец извлекла наружу зеркальце.

Чтобы избавиться от чего-то, лучшего места, чем Белая Топь, не найти. Утопит его в болоте, и дело с концом. Конечно, Арон говорил не выходить наружу, но он же и говорил избавиться от зеркала, верно? Так что она пренебрежет одним его советом ради другого. Ничего страшного.

Таша повертела зеркало в руках. Странно, но металл казался тёплым, даже жарким, и будто… пульсировал? А ещё неестественно сиял рунными узорами в полумраке…

Словно излучая свет.

Пальцы, казалось, сами откинули золочёную крышку.

Зеркальное стекло ничего не отражало. Лишь слабо серебрилось, будто залитое изнутри лунным светом. Но не успела Таша удивиться, как серебро расступилось; только вот вместо её отражения явив Таше ярко освещённую комнату, очень знакомую, перину у стены…

И девочку, мирно спящую на ней.

Тоже очень знакомую.

Лив?..

Таша вдруг поняла, что за день ни разу не вспомнила о сестре. До этого момента. И пусть даже с кэнами ей было немного не до того, стыд всё равно залил щёки краской.

Она смотрела на сестру, спящую в маленькой зазеркальной картинке детской, где только вчера Арон воскресил дочь Нирулин. Смотрела, пока картинка в какой-то миг не истаяла, явив взгляду её собственное напряжённое лицо.