Живи еще хоть четверть века

Все будет так. Исхода нет.

Четверть века! Да через четверть века жизнь будет неузнаваема! Мы живем в счастливейшее, изумительнейшее время! Старый мир рушится. Неужели ты не чувствуешь?

Неужели ты не видишь,

Неужели ты не знаешь,

Неужели ты не хочешь

Оглянуться и понять?

Надо смотреть в будущее. А ты смотришь в прошлое. В этом вся штука, Сережа.

О р л о в с к и й. Ну, это нас заведет слишком далеко. (Протягивает Тарасову бумагу.) Подписывай и можешь идти домой.

Тарасов читает бумагу. Мать и Орловский

напряженно всматриваются в лицо Тарасова. Мать - с

надеждой, Орловский - подозрительно.

Т а р а с о в. Я это должен подписать?

О р л о в с к и й. Ну да.

Т а р а с о в. За кого ты меня принимаешь?

О р л о в с к и й. За Колю Тарасова, способного поэта и крайне легкомысленного человека, который наделал массу глупостей. Надо, Колечка, выкручиваться. Пиши.

Тарасов молча кладет бумагу на стол.

Не хочешь?

М а т ь. Коля!

Т а р а с о в. Мама, это не ваше дело.

О р л о в с к и й. А ты знаешь, в чем тебя обвиняют?

Т а р а с о в. Не знаю.

О р л о в с к и й. В коммунистической пропаганде. Имей в виду, что у меня имеются все твои шедевры. (Достает папку "Дело Тарасова" и показывает черновики, бумаги и общую тетрадь.) Знаешь, что это значит? Это военно-полевой суд и смертная казнь.

Т а р а с о в. Пугаешь?

О р л о в с к и й. Предупреждаю.

М а т ь. Он не знает, что говорит! Не слушайте его! Коля, умоляю тебя... Ведь все было так хорошо, сидели, разговаривали, читали стихотворения...

Т а р а с о в. Мама, успокойтесь. (Орловскому.) Купить меня хочешь?

О р л о в с к и й. А что? Может быть, ты уже куплен? Ах да, я и забыл за советский паек, по ржавой селедке за строчку.

Т а р а с о в. Замолчи! Замолчите, я не желаю с вами разговаривать.

М а т ь. Только не ссорьтесь. Умоляю вас, не ссорьтесь.

О р л о в с к и й. Вы забываете, кто из нас арестован. Встать!

Т а р а с о в. Вот, вот. Это ваше настоящее лицо. Вы не поэт, а золотопогонник.

О р л о в с к и й. Большевик!

Т а р а с о в. Ага, сообразил? (Разрывает бумагу и бросает в корзину.)

М а т ь. Коля, что ты делаешь?

О р л о в с к и й. Хорошо. Вы сами этого захотели. (Подходит к столу и нажимает кнопку звонка.)

Входят юнкера.

Взять. В тринадцатую камеру.

М а т ь. Коля, что ты сделал! (Бросается на колени перед Орловским.) Простите его! Пощадите его, пощадите. Он же мальчишка. Скажите, чтобы его не уводили! Скажите!

Т а р а с о в. Прощайте, мама.

Юнкера ведут Тарасова к двери.

(В дверях, Орловскому.) Бездарность.

Тарасова уводят. Мать рыдает.

О р л о в с к и й. Мадам, я сделал все, что было в моих силах. Простите. Я занят. (Кричит.) Проводите даму.

Слышен крик Тарасова.

Камера с арестованными большевиками. Среди

арестованных Оля, солдат, пожилая интеллигентка и

другие. Дверь распахивается. Тарасов с кровоподтеком

на лице влетает в камеру и падает на товарищей.

О л я. Тарасов! И ты?

Дверь захлопывается.

Кабинет Орловского Орловский у окна.

О р л о в с к и й.

Ночь, ледяная рябь канала.

Аптека, улица, фонарь...

Улица. Фонарь. Аптека. Рассвет. По пустынной

улице ведут осужденных под конвоем.

Внутренность аптеки. Гуральник и дочь в халатах

делают лекарство. Они смотрят через окно с накладным

орлом на улицу и видят, как ведут осужденных. Среди

них они узнают Тарасова и Олю, которые идут рядом,

обнявшись. Кроме Оли и Тарасова, в рядах осужденных 

солдат, пожилая интеллигентка, комсомолец Вайнштейн.

Впереди вахмистр на лошади. По бокам - конвойные.

Сзади на извозчике юнкер с пулеметом.

Проход осужденных по улице. Медленно. Небольшой

предутренний дождик, туман. В рядах осужденных 

Тарасов и Оля, обнявшись.

Через окно аптеки на них смотрят Гуральник и его

жена.

Ж е н а. Ты видишь?

Г у р а л ь н и к. Вижу.

Ж е н а. Куда их ведут?

Гуральник молчит.

Почему ты молчишь.