Шульгин подумал и кивнул:

— Согласен, паршивая примета. Ну, и ладно, у нас и так повод — день рождения.

Договорились, короче, пошел я. К семи в блиндаж Харченко двигай.

— Угу, буду, — проводил взглядом парня, кипятку хлебнул: вот ведь заботы у

Тимофея — гостей собрать.

— А чего, правда, товарищ лейтенант? — сел на освободившееся место Голуба. —

Сходите. Эй, если б меня пригласили! — размечтался, даже глаза в потолок

закатил.

— Брысь, — бросил Санин. Рядовой со вздохом ушел к лежанке, растянулся. — Нет,

бабы я вам скажу, на войне дело первое… Нет, первое кухня, понятно. Но все

равно… А вот поставили бы передо мной полную миску наваристых щей и женщину

посадили. Вот чтобы я выбрал?

— "Губу", — бросил сержант на лейтенанта зыркнув: вот как даст за такие

разговорчики. Но тот в сторону смотрел, рукой кружку горячую сжимал, и непонятно

видел ли что, слышал, чувствовал.

— Чего это "губу"? — возмутился Вася.

— Ничего! Молкни! — отрезал Еременко, тоже на лейтенанта покосившись.

— Эх, ребята, — вздохнул Иван, расслабленно в стену спиной уперся, котелок из

руки не выпуская. — Я о другом подумал. Вася-то понятно — молодой, резвый,

подружка нужна. А наши-то голубушки как там? — на сержанта уставился. Тот

голову опустил, за махоркой полез.

— У немцев мои, — бросил. Затянулся едким табаком, горе в душе с горечью во

рту мешая. — К сестре в Житомир в аккурат перед войной подалась. Мать у них,

теща моя, плоха стала. Вот люба моя и поехала проведать да помочь. И Катюшку-дочку

взяла… Все! — как отрезал. Вышел из землянки на свежий воздух.

Лейтенант самокрутку закурил, отодвинув кружку. Горьким чай с сахаром показался.

В блиндаже у капитана Харченко дым от табака стоял такой, что хоть топор вешай.

— Вы бы хоть проветрили, — бросил Коля, входя.

— Аа! Лейтенант! Пришел все-таки! Ну, давай к столу! — замах ему рукой

Валентин Харченко.

— Шульгин, налей человеку, — толкнул Тимофея Костя Клепкин.

Мила молча к Коле подошла, за руку к столу отвела, рядом посадила. Света в

тарелку, самую настоящую, капусты квашенной и картошки положила, кусок чуть

пригоревшего пирога.

— Ешь!

Тимофей кружку с первачам перед ним поставил.

— За Светочку, за Валентина.

— За победу, — зло, пьяно бросил капитан Старыгин, уставился мутным глазом на

лейтенанта. — За то чтоб эта курва фашистская сдохла! Чтоб Гитлер… подавился!

Чтобы… чтобы…

— Леха, ты закусывай, — подвинул ему банку открытой тушенки Харченко.

— Нет, — мотнул тот головой. — Да…

Выпил залпом браги и опять головой мотнул:

— Чтоб им всем сукам!… - и грохнул по столу кулаком.

— Я его отведу, — встал Клепкин.

— Да уж, — согласился Валентин. И на Николая глянул. — Что припозднился

лейтенант?

— Пополнение прибыло. Разбирался.

— А, ну, хорошее дело. Двигайся, выпьем. Сигареты вон бери. Трофейные.

— Пусть поест человек, — отрезала строго Мила.

Старыгина вывели, Света с Тимофеем танцы затеяли. А Санин смотрел на них и

капусту жевал, делая вид что не видит Осипову, не чувствует, как та, подперев

подбородок рукой, чуть не лежит на нем.

Странно, не нравилось ему это. Девушка симпатичная, правильная, фигура стройная

— все при ней. А не нравилась.

— Потанцуем? — спросила, засмотревшись на пару.

— Не умею, — буркнул.

— Совсем? — посмотрела ему в глаза. — Врешь ведь, — улыбнулась.

— Не лгу.

— Хочешь, научу?

— Ноги оттопчу.

— Стерплю.