Наверно, она и вправду была к нему привязана. Наверно, ее можно было понять. Потом.

Когда уляжется возмущение и перестанет саднить задетое самолюбие.

– Зела, - спросил он, - почему твой Леций так уверен, что я могу помочь аппирам?

– Ему говорили про тебя эрхи.

– А они случайно не сказали, каким образом?

– Ольгерд, это они должны спросить у тебя. Ты же знаешь больше эрхов.

– Я?!

– У тебя есть какие-то каналы, для эрхов закрытые. Ты владеешь энергией, эрхам не

доступной. Ты сам не знаешь, кто ты, Ольгерд Оорл.

– Ясно. Но почему Леций сам не поговорил со мной?

– Он говорил с тобой.

– Ах, ну да... за чашкой кофе.

– Он убедился, что ты тот, о ком речь.

– Он просветил меня насквозь и не сказал мне ни слова. Даже не спросил моего согласия.

– Его могло не быть.

– Вольно же вам распоряжаться чужими судьбами!

– Но ведь речь идет о судьбе аппиров.

– А так же о твоей, моей и моих близких. Суровый человек твой Леций.

– Да. Потому что он не человек, а аппир.

– Поэтому ему все позволено?

– Когда-нибудь ты поймешь, что он был прав.

– Ты способна простить ему все на свете?

Зела не ответила. Вопрос был явно неуместен.

– Не представляю, чем могу вам помочь, - сказал Ольгерд мрачно, - если только

послужить насосом по перекачке энергии от белых тигров аппирам? Этаким бурдюком с

кровью для стаи голодных комаров? Неужели вы думаете, что это вам поможет?

– Ол, я ничего не думаю!
– воскликнула она отчаянно, - я слабая женщина, которая

привыкла слушать других. Я хотела жить здесь, на Земле, я хотела быть с людьми, я хотела

любить тебя. Но появился Леций и сказал, что все должно быть по-другому.

– Мне кажется, я убью его, когда увижу.

– Тогда убей сразу и меня, - сказала Зела тихо.

– С этого и надо было начинать, - усмехнулся Ольгерд, у него наконец начала

вырисовываться достаточно ясная и далеко не радостная для него картина.

Леций бросает ее одну на пустой планете, потом является через много дней и спокойно

путает все ее планы, он совершенно уверен, что Зела его послушает. На то и расчет. Вместо

того чтобы просто поговорить с Ольгердом по-человечески и все ему объяснить. Какая-то

странная, циничная, жестокая аппирская логика. И это существо она называла когда-то

лучшим из аппиров. Что же тогда остальные?

– Ты ничего не понял, - вздохнула Зела, - если б я его послушалась, ты был бы уже на

Наоле. Но я не могу этого сделать. Теперь меня не простит никто: ни он, ни ты, ни твой

отец...

Он молчал.

– Ну что ж, и не надо!
– проговорила она отчаянно, - я только, как всегда, все запутала и

никому не помогла. Главное, что ты здесь, цел и невредим.

– Я оценил твое великодушие, - сказал Ольгерд.

– Если б ты знал, что ты значишь для меня!

– Что ж, наверное, много. Не спорю. Просто ты никогда меня не любила. Ведь так?

Скажи хоть раз правду.

На лице ее по-прежнему было отчаяние.

– 128 -

– Да, - сказала она.

И опустила глаза. Ольгерд с горечью подумал, что мог бы понять это и раньше. Если б

захотел. Теперь он отчетливо помнил, что Зела вела себя странно и до вчерашней ночи. Он

просто не хотел этого замечать. И отец предупреждал, и сама она не раз говорила, что

любить ее нельзя. Ему казалось, что все это не имеет значения. А теперь он стоял тут, как

обезличенная ценная бандероль, которую раздумали посылать по адресу. Все потеряло

смысл: и ночное озеро, и звезды, и мокрый песок, и ужин при свечах в зале Предков. Все это

были детские игрушки, маленький спектакль для двоих.

– Ты прекрасен, Ол. Ты добр. Любая женщина может только мечтать о тебе. Я

наслаждалась тобой. Я совсем не притворялась! Я хотела тебя любить...

– Но ты любишь другого, - докончил он.

– Да, - она не стала отпираться и проговорила с отчаянием фанатички, которой наконец-

то позволили высказаться.
– Безумно! Давно. И безнадежно.

Каждое ее слово обжигало. «Безнадежно», «Безумно», «Давно». И не его. Другого.