тревогой глядя на Ричарда.

– Я догадываюсь, - сказала она, - что нас что-то связывает. Видимо, я многим вам

обязана?

– Напротив, - покачал он головой, - я хотел извиниться.

– Вы меня обидели?
– удивилась Зела.

– Да, - вздохнул он, - невольно.

И подумал, какую длинную историю ей придется рассказать, чтобы она поняла, почему

он так тупо стоит перед ней и все еще чего-то хочет.

– Я не могу вас простить, - улыбнулась Зела, - я ведь не помню никакой обиды.

– Может, это и к лучшему, - усмехнулся он.

За высоким забором виднелся лес. Там, за черными елками, садилось золотое солнце.

Там он уже сумел успокоиться и со всем смириться. Одного только он не мог забыть: как она

смотрела на него, когда улетала с Ольгердом в замок. Улетала с Ольгердом, а смотрела, как

заколдованная, на него.

– Ричард, - спросила она серьезно, - между нами что-то было?

– 178 -

Где-то далеко-далеко остался и солнечный берег, и горячий песок, и два жадно

сплетенных тела, разучившихся и ходить, и говорить, лишь бы не размыкать объятий и не

прекращать поцелуя...

– Нет, - сказал он, отступая, - ничего.

***************************************

****************************73

В последнюю неделю в замке царили суета и оживление. Рядом, прямо за перелеском на

поляне, опустился еще один антиграв. Из него перевозили аппаратуру и медикаменты,

срочно начались опыты, Ингерда сама в них участвовала в качестве кролика для

сравнительных анализов. Все куда-то торопились, выезжали в города и всякие приюты,

собирали статистику, делали съемки для земной комиссии... Она перестала надеяться, что у

Леция найдется для нее время, и добросовестно работала медсестрой в импровизированной

больнице в левом крыле замка.

Рядом с ней работала Ла Кси. Она оказалась полной неумехой в этом деле, но горела

желанием помочь. Доктор Арнольд поручил ей самое несложное: отводить пациентов в душ

и следить, чтобы они не съели мыло или мочалку.

Ингерда умела обрабатывать открытые раны и язвы, лечить лишай и экземы. О

брезгливости она уже не думала. Этот порог однажды уже был перейден. Была только

жалость и чувство обреченности, потому что вылечить всех не было никакой возможности.

Так же, как и вернуть им утраченную жизненную силу.

По вечерам люди развлекались по-своему. Они собирались в красной гостиной или

разводили костер в лесу и пели под гитару. Гитар было целых три, а певцов - и того больше.

Пели все хором и по очереди. Она и сама любила старые романсы. Алина говорила, что у нее

нет голоса, но поскольку тут не было таких строгих критиков, Ингерда тоже пела.

Леций иногда появлялся ненадолго, сидел тихонько в углу и так же молча исчезал. Зато

затворник Конс и его своенравная дочка полюбили эти сборища. Аделе, кажется, нравился

Леман, и она просилась сопровождать его делать съемки. Леман относился к ней

снисходительно, не лучше, чем ко всем другим женщинам, которых тихо презирал за их

слабости и болтовню. Тем не менее, он ее брал из уважения к Консу.

К Лецию Ингерда больше не ходила. Понимала, что не до нее. Но у своей служанки она

выспросила о нем все, что могла.

Детей у него нет, отец его тоже был Прыгуном и почему-то так и не вернулся с какой-то

планеты. Женщин у него полно, можно сказать, любая сочла бы за счастье стать любовницей

хозяина. Только ему не до них. Госпожу Ла Кси он любит. Всегда любил. И всех заставил ее

любить. Госпожа Ла Кси добра и прекрасна, почему бы нет? Госпожа Ла Кси часто гостила у

хозяина. У нее даже есть свои покои в его замке. Но она никогда не была его любовницей. А

почему, этого никто не знает.

С утра в больнице было солнечно. В коридоре собралась очередь из пациентов. Она

отобрала себе и Ла Кси легких, а остальных отправила к доктору Арнольду и Густаву.

Ингерда смотрела на свою помощницу, на ее красивые густые волосы, рассыпанные по

белому халату, на ее плавные женственные движения, на нежный профиль с прелестным

носиком и длинными ресницами и пыталась понять, что же такое было между ней и Лецием.