– Немного. Не так, чтобы нормально, но не сильно мешает. Остальное зажило

хорошо. А ты? Мать говорит, ты тогда держался, как мужчина.

Томми сглотнул.

– У меня бы не получилось, если бы не Марио.

Отец сжал его плечо.

– Такое случается. Главное, что ты крепился. Пойду посмотрю, как Кардифф

ухаживал за котами. Сам я еще не могу работать… Руке потребуется время. Но

пускай начинают ко мне привыкать.

Отец повернулся к дверям.

– Мать побежала тебя искать. Я сказал ей держаться поблизости, но она все

равно ушла, не могла дождаться. Должно быть, сейчас вернется.

Спустя минуту Томми оказался в объятиях матери.

– О, Томми, Томми… как ты похудел и как вырос! Выглядишь совсем взрослым…

ты больше не мой маленький мальчик…

Нет, больше нет.

Последняя нить оборвалась. Она истончалась и прежде, став почти невесомой, но в последние недели под градом потрясений и резких перемен Томми цеплялся

за одну мысль: вернутся мама и папа, и я стану прежним, все станет прежним.

Теперь он знал, что поддался иллюзии. Больше ничего не будет прежним. Кое-

что все-таки осталось: восхищение, преклонение, любовь. И боль – отчаянное

сочувствие мужчине с ужасным белым шрамом через глаз, ноющая жалость к

женщине, всхлипывающей, улыбающейся, крепко прижимающей его к себе. Но

Томми чувствовал пропасть, пролегшую между поколениями. Его место было не

здесь. Они перестали быть просто Мамой и Папой, людьми, целиком и полностью

сосредоточенными на нем. Они стали Томом и Бесс Зейнами, парой, чья жизнь

была самодостаточной до его появления на свет, и, верно, такой же и осталась

бы, если бы он пропал.

Взяв себя в руки, Бесс нежно погладила сына по плечу.

– Собери свои вещи, – посоветовала она. – Ты ладил с Сантелли? Они хорошо к

тебе относились?

– Разумеется, – пробормотал Томми и ушел.

Марио стаскивал простыни с постелей, намереваясь бросить их в стирку. Увидев

Томми, он сказал:

– Скатаюсь в город перед дневным представлением, куплю себе ковбойские

сапоги. Составишь компанию?

– Не могу, – Томми открыл комод, где его майки и трусы были перемешаны с

бельем Марио, и принялся выуживать свои вещи. – Родители вернулись. Хотят, чтобы я побыл с ними.

– Конечно, – откликнулся Марио. – Соскучились ведь.

Томми, окаменев, поднял голову. Марио посмотрел на его белое лицо.

– В чем дело, Том?

Во рту стало сухо.

– Забыл, что ты можешь обрадоваться возможности от меня избавиться.

Парень отложил узел и встал.

– Эй, эй, малыш…

Он взъерошил Томми кудрявые волосы, как часто проделывал раньше, и гораздо

реже – в последнее время.

– Слушай, Везунчик, ты знал, что рано или поздно это случится. Давай, парень, я

помогу тебе собраться.

– Не заморачивайся. От меня и без того проблем хватало.

Марио схватил его за руки: отчаяние в глазах Томми делало его грубым.

– А теперь слушай внимательно, Том. Нам и так повезло больше, чем должно

было. Мы отвадили Анжело, но пускать пыль в глаза твоим родителям мы не

сможем. Надо быть осторожнее.

Томми вывернулся.

– Ну да. Все всегда должно быть по-твоему. Когда ты считаешь, что все в

порядке, когда хочешь…

– Том, черт побери, не кричи, – в голосе Марио тоже звучало отчаяние, но вот

причину Томми совершенно не угадал. – Нам только не хватало, чтобы вошли

Папаша или твоя мать и все услышали.

– А мне наплевать.

Горло перехватило, но Томми быстро оправился.

– Ладно, ладно, не волнуйся, у тебя не будет из-за меня неприятностей. Пойду я, пока никто не начал тебя искать.

С полной охапкой одежды Томми вышел за дверь. Марио позади начал:

– Эй, парень, послушай…

Но Томми не обернулся. Когда он вернулся за второй порцией, Марио куда-то

исчез и не появлялся до представления.

Томми увидел его, когда застегивал ливрею, собираясь присоединиться к

мужчинам, поддерживающим канаты для воздушного балета. Марио шагал через

задний двор – рослый, важный, в сапогах на высоком каблуке и пестрой

ковбойской рубашке с яркой окантовкой и перламутровыми запонками.