– Конечно.

И Томми принялся натягивать трико.

Позднее, во дворе, к ним подошел Джим Ламбет.

– Слыхал новости? Про бомбу?

– А кто их не слыхал, – отозвался Марио.

– И что ты думаешь?

Но парень не повелся. Он только сказал:

– Ну, если война закончится, может, в этом сезоне нам удастся достать новые

покрышки.

– Точно, – сказал Ламбет. – А заодно нормальных рабочих, вместо мальчишек и

старых пьяниц.

С холодным неподвижным лицом Марио смотрел ему вслед. На Томми, у которого

в ушах все еще звучали слова о бомбежке, вдруг обрушилась вся реальность

происходящего. Прежде война была для него чем-то далеким, проявляющимся

лишь талонами, отсутствием сладостей в магазинах и ограничениями на бензин.

– Марио, – позвал он через минуту. – Бомбы в самом деле убили два миллиона

людей?

Не глядя на него, Марио ответил:

– Вряд ли кто-то выходил посчитать. Пойдем, у нас представление.

Тем вечером – и еще несколько дней, когда Япония капитулировала – Томми

продолжал думать: «Это должно означать больше, чем есть». Но, похоже, большинство людей Ламбета отнеслись к произошедшему точно так же, как сам

Ламбет. Сыновья, братья и отцы вернутся домой, можно будет приобрести новые

покрышки, а в буфетах с надеждой толковали об отмене ограничения на выдачу

сахара. Марио тоже помалкивал, хотя Томми был бы не прочь с ним все обсудить.

Однако парень вновь отдалился. Они с Томми виделись дважды в день на

представлениях, вместе работали, но Марио с таким же успехом мог быть на

другом конце света.

Однажды утром, когда они вышли на репетицию, Сью-Линн Фаррис, упражнявшаяся с Марго возле сетки, сорвалась навстречу Марио. Вид у нее был

взволнованный, и она что-то быстро говорила. Томми не слышал, что именно, но

видел, как Марио добродушно улыбнулся и покачал головой.

– Ну же, Марио, не будь таким противным!

– Сью-Линн, ты сама сказала, что не была на аппарате полгода. Нельзя – и все

тут.

Он дружески потрепал ее по руке и полез наверх.

– Чего она хочет? – спросил Томми на лестнице.

– А сам как думаешь? О черт… – заметил Марио, бросив взгляд вниз.

Сью-Линн карабкалась следом за ними. С озорной улыбкой она ступила на

мостик.

– Я же предупреждала, что нет – это не ответ.

– Слушай, ты хочешь, чтобы я разругался с Папашей Тони?

Девушка только рассмеялась.

– Ладно тебе, бука. Я научилась раскачиваться лет в десять. Дай хоть разок

попробовать.

– Похоже, по-другому от нее не отвяжешься, – сдался Марио. – Томми, подай ей

перекладину.

Томми хмуро подтянул трапецию за крючок и передал ее Сью-Линн. Он впервые

видел, чтобы Марио уступал, когда дело касалось профессиональной

компетенции.

– Она слишком дерганая, – проворчал он, однако Марио, прищурившись, наблюдал, как девушка раскачивается.

– Мышцы неплохие. Потеряла форму, конечно, и стиль не блещет…

Сью-Линн вернулась на мостик, отпустив трапецию Томми в руки.

– Я же говорила, – со смехом заявила она.

– Да, недурно… Упс, а вот и проблемы!

К подножию аппарата решительно направлялся Папаша Тони, явственно

дышащий пламенем. Он заорал на Марио по-итальянски, потом набрал воздуху и

снова крикнул:

– Спускайтесь! Вы все!

Марио повернулся к Сью-Линн.

– Леди вперед.

Папаша Тони перевел дух только через пять минут. Одно из важнейших правил

Сантелли запрещало чужакам подниматься на аппарат без его личного

разрешения.

– Это я виновата, мистер Сантелли, – слабо сказала Сью-Линн. – Мэтт запретил, но я все равно полезла. Я знаю, что делаю, правда. Мой отец Пит Чаллонер…

– Никогда не слышал, – холодно перебил Папаша. – А теперь, с вашего

позволения, леди, у меня и моей труппы репетиция.

Анжело подошел как раз вовремя, чтобы услышать последние слова, и ткнул

Марио в бок.

– Что же ты, Мэтт! Взял свою пассию на аппарат, не спросив Папашу Тони?

– Я ее не брал! – заспорил Марио.

Папаша Тони, задумчиво глядя на отдаляющуюся Сью-Линн, медленно произнес:

– Знаешь, Мэтт, полагаю, это только справедливо. В конце концов, я позволил