Отец Федот поморщился, но, может, это был нервный тик, связанный с увечьями.

– Ну, входи. – Он посторонился, пропуская Антона к двери, оказавшейся при ближайшем рассмотрении большой и массивной, но сильно потрепанной – помимо свежих следов ночного штурма на ней было немало старых царапин, отшлифованных дождем и ветром.

Миновав короткий темный притвор, Антон вошел в просторный зал, ярко освещенный несметным количеством свечей, и поежился под строгими взглядами святых, устремленными на него с икон. Воздух в зале был прохладным, но душным и затхлым, почти таким же, как в доме деда Петра и бабы Тони, только здесь еще ощущался сильный запах ладана. Деревянный пол надсадно скрипел под ногами, а из широких щелей между досками доносился тоскливый мышиный писк.

– Ну сказывай, какие печали тебя погнали в храм спозаранку! – Изборожденное шрамами лицо священника в алых дрожащих отсветах свечей надвинулось на Антона. – Наши-то, белоцерковские, до рассвета из дому нос не высунут, знают, что в здешних краях нечисть шастает, а ты, видать, больно смелый! Или глупый? – Отец Федот глухо рассмеялся.

– Мне говорили, но я не верил, – ответил Антон, неприятно пораженный грубоватыми вопросами и злобными нотками, отчетливо звучавшими в голосе отца Федота, однако подумал, что причиной такого поведения мог стать стресс, вызванный нападением на храм.

– Ну что, убедился? – Отец Федот насмешливо глянул на него, поставил ружье в угол дулом вверх и принялся отпирать запоры на ставнях, видневшихся за раскрытыми окнами. Перекошенные ставни открывались с душераздирающим скрипом, нехотя впуская в зал розовый свет разгорающегося утра, в котором постепенно тускнели огоньки свечей.

– Думаете, они уже не вернутся? – спросил Антон, устремляя тревожный взгляд на лес за окном.

– Как же не вернутся? Непременно вернутся, почти каждую ночь являются! – усмехнулся в бороду отец Федот, бросив на него быстрый взгляд через плечо. – Но днем-то вряд ли, – добавил он успокаивающе.

– Да уж, никогда не верил в нечисть! – Антон озадаченно почесал затылок.

– В Бога надо верить, тогда и нечисть не тронет! – Отец Федот прищурился и потер крест, висевший на его широкой груди.

Антону почудился упрек в его словах, и он, не сдержавшись, съехидничал:

– Почему же тогда вам пришлось палить в нечисть из ружья?

– На Бога надейся, а сам не плошай, – невозмутимо ответил отец Федот, нисколько не обидевшись.

– Что же получается, в силу пули вы верите больше, чем в силу Бога? – не унимался Антон. – И что-то я не слышал, чтобы пуля могла остановить нечисть, разве что серебряная.

– Серебряная, серебряная… – закивал отец Федот и погладил бороду. – Из освященного креста отлитая.

– Где же напастись серебряных пуль на такую ораву?! – Антон недоверчиво усмехнулся.

– А я пули нечасто трачу. Нечисть с рассветом сама уходит. В этот раз, вот, пришлось пальнуть, потому как понял я, когда взревело дьявольское отродье, что оно человека почуяло – тебя, стало быть. Если б я не пальнул, мы бы с тобою сейчас тут не беседовали! – Отец Федот подмигнул ему, но вышло у него это как-то неказисто, и Антон подумал, что, возможно, принял за подмигивание нервный тик. Ему вдруг стало стыдно за свое ехидство. Получается, отец Федот вышел из церкви, рискуя жизнью ради него!

– И как же вы тут один с нечистью справляетесь? – спросил Антон, стараясь придать голосу максимально уважительный тон.

– А вот так, с Божьей помощью и справляюсь! – Отец Федот улыбнулся, и его обезображенное ожогами лицо стало почти симпатичным. – А не выпить ли нам чайку за знакомство? Литургию я уже отслужил, самое время подкрепиться.

Антон вежливо кивнул, едва сдержав восторженный возглас: кружка горячего сладкого чая была в данный момент пределом его мечтаний.

– Вот и хорошо! – Взгляд священника смягчился и потеплел. – Тогда идем в трапезную!

Они пересекли зал, вышли в темный закуток и спустились в цоколь по короткой каменной лестнице. Посреди темного пространства, исчерченного тонкими черными трубами, Антон приметил дверцу, которую принял за вход в кочегарку, и растерянно огляделся, не обнаружив никаких намеков на наличие трапезной, однако отец Федор прошел к этой невзрачной дверце и, решительно открыв ее, жестом пригласил гостя войти:

– Не царские хоромы, уж не обессудь!

Трапезная представляла собой крошечную узкую комнатку без окон, похожую на кладовку, с нехитрой обстановкой, состоявшей из стола, двух лавок и посудного шкафа. На столе стояла керосиновая лампа, в стеклянной колбе весело отплясывал красноватый огонек. Примерно половину пространства занимала большая русская печь на высоком деревянном опечье. На печной стене зияло черное горнило с горсткой черных и с виду холодных углей внутри. К печному боку примыкала помятая ржавая железная печурка с плитой, на которой стоял закопченный эмалированный чайник. Рядом с печуркой высилась стопка березовых поленьев с отслоившейся берестой. Отец Федот предложил Антону присесть, а сам прошел к печурке и засуетился там, бормоча:

– Летом-то я большую печь зазря не тревожу, она для отопления храма предназначена, а для готовки у меня, вот, «буржуйка» есть. Ох и шустрая, я тебе скажу! Чайник вмиг закипает, да и каша быстрее, чем в печи, подходит, но, надо признать, не такая вкусная.

– Впервые вижу, чтобы печь в подвале устанавливали! – удивленно воскликнул Антон. – А куда же дым выходит? Что-то я не заметил дымохода над куполами.

– Зачем над куполами? – отозвался отец Федот. – Еще не хватало, этакую красоту дымоходами портить! Тут, я тебе скажу, отопительная система совсем другая. Видел, сколько труб в подполье? Они внутри стен храма проложены и выходят на задний двор, а снаружи замаскированы так, что и не разглядеть. Своими руками все собирал, полжизни на этот храм положил, все ради людей, чтобы они приходили сюда и чище становились, чтобы меньше в этом мире было зла. Вот потому-то, думаю, нечисть и беснуется. Если б не этот храм, уж сгинул бы давно Белоцерковский, как десятки других деревень вокруг!