было здорово. Ты что, внебрачный сын Джима Фортунати?

Томми почувствовал себя так, будто Реддик влепил ему пощечину, но привычно

промолчал. Вернувшись в трейлер, он торопливо переоделся и отправился

работать. Позже он увидел Реддика и Марио: те стояли у аппарата, все еще

поглощенные разговором. Потом они рассмеялись и рука об руку пошли прочь.

Больше Томми Марио не видел – до самого дневного представления. Когда

толпа рассосалась, и Томми пришел в трейлер, то нашел там Марио. Тот стоял в

халате поверх трико и курил – всегда тревожный сигнал – приветствие его тоже

было признаком надвигающейся грозы.

– Подгадил ты мне с Реддиком. По-моему, я предупреждал, какой он обидчивый.

– Он завидует, – пожал плечами Томми. – Даже слепому ясно, что его жена рядом

с тобой и не стояла. А теперь он знает, что ты и его запросто обставишь. Не

знаю, как ты с ним работаешь. Я бы не рискнул.

– А тебя никто не спрашивает. Так что кончай выпендриваться перед ним, пока у

нас не будет своего номера.

Язвительный ответ рвался с языка, однако Томми не стал давать себе волю.

– Ты здесь босс, Марио.

– Нет, босс здесь Реддик, и не забывай этого, парень.

Томми выбежал из трейлера. Ему буквально тошно было видеть, как Марио гнет

спину перед этим олухом-дилетантом. Следующие два дня они почти не

разговаривали, и Томми старался найти себе работу где-нибудь на стоянке, подальше от Марио. Он понимал напряженность их положения, и как быстро

малейшая шероховатость может все испортить.

Но вечером третьего дня, когда начался внезапный ливень, и Томми посреди

горячки демонтажа сражался с оборудованием в компании на редкость тупого

рабочего, Марио в старой черной водолазке вдруг присоединился к ним. Он

работал молча, укладывая стропы и канаты скупыми, до автоматизма

отточенными движениями, и это было похоже на танец, в котором они

управлялись с перекладинами, проволокой и тросами с природной ловкостью.

Оба не проронили ни слова, но позже, прицепив, наконец, трейлер и

приготовившись к долгому переезду в очередной город, улыбались друг другу по-

старому. Томми знал, что до кровати они доберутся не раньше двух-трех часов

ночи, однако это не имело значения.

Наутро, устанавливая временные стойки, Томми с удивлением заметил Марио на

вершине аппарата с темноволосым подростком, которого видел в трейлере в

самый первый день – Джеком Чандлером. Марио дал мальчику перекладину.

Джек неловко раскачался, но инерции хватило лишь на половину дистанции.

Немного покачавшись, трапеция замерла посредине.

– Ничего, – позвал Марио. – Бросай ее и падай.

Томми остановился посмотреть. Судя по всему, Джек получал суровый первый

урок, рассчитанный на то, чтобы отпугнуть новичка, решившего, что летать легко

и забавно. Томми взирал на разворачивающуюся сцену с легким удовлетворением

прирожденного гимнаста, никогда не «примерзавшего» к трапеции.

– Давай же, все в порядке! Ты знаешь, что делать! Отпускай ее и падай!

– Не могу...

Лицо мальчика исказилось от напряжения – он явно был недалек от истерики.

– Давай! Ты сто раз видел, как я это делаю! Расслабься! Разожми пальцы и

сворачивайся! Это не больно!

Упрямство тут было ни при чем: дело не в силе воли. Просто мышцы в такой

момент повинуются слепому инстинктивному страху перед высотой, а не

рассудку, который уговаривает, что падение не повредит. И как бы жертва

такого страха не хотела разжать руки, у нее не получится.

В этом не было ничего смешного, хотя выглядело все смехотворно. Излюбленным

приемом Сантелли в таких случаях было выкрикивать оскорбления и грубые

шутки до тех пор, пока жертва не устыдится или не ослабнет настолько, чтобы

упасть. Томми однако решил не вмешиваться. Добрых десять минут он стоял и

слушал, как Марио бушует, угрожает, умоляет и умасливает. Наконец, Джек с

обреченным вздохом отпустил трапецию и упал в сетку. Марио тут же нырнул