Глядя на нее и на себя, Виктория с горечью думала, что лучше уже изначально родиться в мире бедных и видеть все это с детства, чем видеть и знать другую жизнь, роскошную, и все это вдруг в один момент потерять. Так еще больнее и невыносимее - на собственном опыте знать, что бывает по-другому.

Виктории пришлось научиться самой ходить за продуктами, готовить, стирать и убирать. Было тяжело, но она справилась, так как другого выхода не оставалось. Гордость не позволяла ей согласиться на роль любовницы Дмитрия. Отвращение пересиливало нужду.

Но деньги неумолимо заканчивались, как она не пыталась их экономить, а на работу никто не брал даже продавцом. Так прошли несказанно тяжелые для нее осень и зима, уступив место весне, обещающей быть не менее тяжелой и безрадостной. Работы все не было, как и настроения. Виктория продала на улице большую часть своих и маминых дорогущих вещей за сущие и смешные, как по ней, копейки, чтобы как-то протянуть эти холодные месяцы, но денег все равно не хватало. Да и никто дороже их просто не купил бы. Она выдавала их за качественную подделку, так как в то, что это настоящая брендовая одежда, никто не верил, и молодежь брала. Несколько раз ее пыталась задержать полиция за незаконную спекуляцию и приходилось отдавать процент от продажи, чтобы ее оставили в покое.

За все это время ей ни разу никто так и не позвонил из бывшего окружения. Никто из них. Все ее с легкостью забыли. Ни своим бывшим многочисленным поклонникам, ни подругам, ни знакомым она оказалась не нужна. А после того, как в общественном транспорте у нее украли айфон, она и вовсе осталась без средств связи с бывшим миром. Свой планшет, как и драгоценности, она продала еще раньше, что бы заплатить за квартиру.

Как-то в начале марта, когда Виктория возвращалась домой со своей подработки и очередного неудачного собеседования, ее ждал ужасный стресс, вид которого будет мучить ее всю последующую жизнь. Во дворе их дома, под балконами, собралась толпа, будто на митинге и что-то оживленно обсуждали. Казалось, на улицу высыпал весь дом, и Виктория подумала, не случился ли пожар или еще что-то. Но ничего не горело, а все люди таращились в одну сторону. Мимо нее проехала скорая помощь и полиция. Люди расступились, и Виктория заметила под балконами неподвижно лежащее в луже крови тело. Она медленно, как зачарованная, пошла в ту сторону. Кто-то выпрыгнул из окна и теперь неподвижно, раскинув руки, лежал на земле, посреди клумбы, огороженной небольшим забором.

Подойдя ближе и присмотревшись, изо всех сил напрягая плохое зрение, она рассмотрела рассыпавшиеся по траве рыжие волосы, запачканные кровью и грязью, перемешанной с талым снегом... и вдруг обомлела. Неистовый, страшный крик вырвался из ее груди, из самой души. В этой грязи, посреди клумбы, лежа на спине и беспомощно раскинув руки, лежала ее мать, выпрыгнувшая с восьмого этажа их квартиры.

Виктория пошатнулась, кто-то ее поддержал. Между тем подъехавшие врачи стали накрывать тело белой простыней. Вначале она не могла понять зачем они это делают, но когда осознала, что так поступают с трупом, с мертвым человеком, то чуть не лишилась рассудка. Ей кто-то что-то говорил, успокаивал, уговаривал, но она ничего не видела и не слышала, кроме того, как тело, накрытое простыней, поднимают и куда-то несут, кроме страшно бьющегося своего сердца и каких-то толчков, больно отдающих в собственной голове. Остальное все плыло перед глазами и сливалось в одно.

Полицейский кивнул в ее сторону и кто-то из соседей ответил:

– Дочь ее...

Затем немного тише, но вполне разборчиво проговорил:Странная была женщина, точно не от мира сего. Все дома сидела. Верно не работала нигде. Бывало нарядится, словно на бал - в блестящие такие платья, прямо как по телевизору показывают и ходит туда-сюда по двору. И сама с собою говорит, на окружающих даже не смотрит, не замечает. Мыслимо, каждый день новое платье одевала! И откуда только такой гардероб? Не работала ведь. Да и мужиков не видно было, хоть и красивая страшно.

Кто-то из полицейских повел ее домой. Она не помнила, как вошла в квартиру, не помнила, как отвечала на его вопросы, не помнила, как в руке у нее оказалась записка, написанная рукой матери. Смысл слов не сразу дошел до ее сознания, пришлось вчитываться несколько раз. В ней говорилось: “Прости меня, зайка, но я больше не могу так жить. Своим нытьем я тебе только мешаю. К тому же чувствую, что все чаще теряю связь с реальностью. И это пугает меня. Боюсь однажды совсем не вернуться. Что ты будешь делать со мной? В психушку я не хочу. Здесь мне нет места - это я вдруг отчетливо поняла, будто проснулась. Не злись на меня и постарайся понять. Там я буду с ним, нам будет хорошо. Мама”.

Полицейский попытался забрать у нее из рук записку, но она ему не позволила. С отчаянием и обидой она разорвала записку на маленькие клочья. Как же она могла подумать, что ей будет лучше без нее? Она же осталась теперь одна, совершенно одна! Ее спросили, нет ли у нее родственников, друзей или знакомых, дабы им позвонить и сообщить, но она лишь бешено качала головой и требовала, что бы ее оставили одну. Никто особо не настаивал, и она вдруг осталась в маленькой квартире в полном одиночестве. Перед тем как уйти, кто-то беспощадно сказал ей, в какой морг увезут ее мать, и потребовал его оплатить. Она не помнила, как дала денег и со злостью выгнала всех прочь.

Первой мыслю было прыгнуть в окно следом за матерью. Но ее что-то остановило. Что-то в ней противилось такому концу жизни. Несмотря на все, ей не хотелось умирать. Но и как дальше жить - она не знала. Не было денег даже на похороны. Из глаз полились беспомощные слезы. Проревев так несколько часов подряд, она вдруг успокоилась. Слезы не помогут, нужно что-то предпринимать. Она не может и не хочет больше так жить. Она устала и выдохлась выживать.

Приведя себя в порядок, Виктория разыскала Дмитрия. Она готова была унижаться перед ним, лишь бы ее мать похоронили достойно, лишь бы он дал ей денег и организовал похороны. Он спокойно выслушал и пообещал все устроить.